Там, в маленькой бухте острова, медленно поворачивался узкий борт эскадренного миноносца, и пока Гленденнинг глядел, над этим бортом вновь взметнулся язычок дымного пламени и пятидюймовая граната разорвалась в сорока ядрах от того места, где остановились туземцы.
С воплем, в котором страх мешался с обманутой кровожадностью, они повернулись и бросились бежать к своим пирогам.
А от борта миноносца уже отвалила шлюпка, и бравые матросы в синей форме начали быстро грести к берегу.
— Спасены!
Мы спасены! — вскричал Гленденнинг и, вскочив на ноги, замахал приближающейся шлюпке.
Внезапно он опустил руки и пробормотал:
— Проклятье!
О, проклятье!
— Что случилось, Брюс? — спросила она.
Он ответил ей холодным жестким голосом:
— В бухту вошёл эскадренный миноносец.
Мы спасены, мисс Муллинс.
Спасены!
— И он засмеялся горьким смехом.
— Брюс!
Милый!
Что случилось?
Вы не рады?
Почему вы так странно себя ведёте?
Ведь теперь мы всю жизнь будем вместе!
— Вместе? — повторил он с холодным смехом.
— О нет, мисс Муллинс.
Я знаю своё место.
Или, по-вашему, старик Дж.
Т.
Муллинс позволит своей дочери выйти замуж за Брюса Гленденнинга, международного бродягу, перепробовавшего все профессии и не преуспевшего ни в одной?
О нет!
Всё это кончено, и нам остается проститься.
Вероятно, — добавил он с вымученной улыбкой, — вскоре я услышу о вашем бракосочетании с каким-нибудь герцогом, или лордом, или ещё с каким-нибудь иностранцем.
Что же, прощайте, мисс Муллинс.
Желаю вам счастья.
Каждый из нас теперь, конечно, пойдет своим путем.
Он отвернулся.
— Глупый мальчик!
Милый, гадкий, смешной мальчик!
— Она обняла его за шею, крепко прижала к себе и нежно попеняла ему: — Или, по-вашему, я позволю вам теперь уйти?
— Вероника! — еле выговорил он.
— Это правда?
Она хотела взглянуть в его полные обожания глаза и не смогла, жаркая волна розового румянца залила её щеки, он восторженно притянул её к себе, и во второй раз — но теперь уже обещанием вечной и полной радости жизни впереди — их губы слились, и все кругом перестало существовать…
О-о!
О-о!
Сердце Юджина было полно радости и грусти — грусти, что книга дочитана.
Он достал слипшийся носовой платок и высморкнул в него всё содержимое своего переполненного сердца одним могучим, торжествующим, ликующим трубным звуком, в котором слились слава и любовь.
О-о!
Старина Брюс-Юджин!
Фантазия уносила его в горний внутренний мир, и он быстро и бесследно стирал все грязные мазки жизни: он вёл благородное существование в героическом мире среди прелестных и добродетельных созданий.
Он видел себя в возвышенной сцене с Бесси Барнс — её чистые глаза были полны слёз, её нежные губы трепетали от желания; он чувствовал крепкое рукопожатие Честного Джека, её брата, его неколебимую верность, глубокий вечный союз их мужественных душ, всё время, пока они молча смотрели друг на друга затуманившимися глазами и думали о дружбе, выкованной в горниле опасностей, о скачке бок о бок сквозь ужас и смерть, побратавшей их без слов, но навек.
У Юджина было два желания, которые есть у каждого мужчины: он хотел быть любимым, и он хотел быть знаменитым.
Его слава менялась, как хамелеон, но её плоды и сладость всегда были тут, дома, среди жителей Алтамонта.
Горный городок в его глазах обладал неизмеримой важностью; с детским эгоизмом он считал его центром земли, маленьким, но могучим средоточием всей жизни.