Он видел себя в блеске наполеоновских побед — со своими отборными неустрашимыми солдатами он, как гром небесный, обрушивался на вражеский фланг, тесня, круша, уничтожая.
Он видел себя молодым капитаном промышленности — властным, победоносным, богатым; видел знаменитым адвокатом, силой неотразимого красноречия зачаровывающим суд — но всегда он видел, как возвращается из дальних странствий домой, с лавровым венком всемирного восхищения на скромном челе.
Мир — это была призрачная колдовская страна там, за туманной каемкой гор, страна великих потрясений, садов, охраняемых джиннами, пурпуровых морей, буйных сказочных городов, откуда он с золотой добычей вернётся в это осязаемое сердце жизни, в свой родной город.
Он упивался пленительной щекоткой искушений и сохранял свою распалённую честь незапятнанной, подвергнув её самым неотразимым соблазнам холёной красоты жены богача — её публично унизил зверь-муж, а Брюс-Юджин защитил её, и теперь её влёк к нему весь чистый пыл её одинокого женского сердца и она изливала его сочувственному слуху печальную повесть своей жизни над хрусталем богатого, уставленного канделябрами, но интимного стола.
И когда в уютном полусвете она в томлении подходила к нему в облегающем платье из богатого бархата, он мягко разнимал округлые руки, которые обвивали его шею, и отстранял льнущее к нему упругое пышное тело.
Или это была златокудрая принцесса на мифических Балканах, императрица игрушечной страны и оловянных солдатиков — в великолепной сцене у границы он не соглашался, чтобы она отреклась от короны, и пил вечное прощанье с её алых уст, однако предлагал ей свою руку и гражданство в стране свободы, когда революция уравнивала их.
Но, объедаясь древними вымыслами, где не осуждалась ни воля к деянию, ни само деяние, он среди золотых лугов или в зелёном древесном свете растрачивал себя на языческую любовь.
Ах, быть царём и увидеть, как пьянящая широкобедрая иудеянка купается на кровле своего дома, и овладеть ею; или бароном в замке на утёсе осуществлять le droit de seigneur над отборными крепостными женами и девами в огромном зале, полном воя ветра и освещённом бешеной пляской огня на тяжёлых поленьях!
И ещё чаще, ибо желание вдребезги разбивало скорлупу его нравственности, он мысленно разыгрывал непристойную школьную легенду и представлял себе бурный роман, который завязывался между ним и красивой учительницей.
В четвёртом классе его учила молодая, неопытная, но хорошо сложенная женщина с морковными волосами и беззаботным смехом.
Он видел себя уже достигшим поры зрелости — сильным, бесстрашным, блистательно-умным юношей, единственным пылающим факелом в деревенской школе среди кривозубых детей и великовозрастных олухов.
И с наступлением золотой осени её интерес к нему усилится, она начнёт оставлять его после уроков за выдуманные проступки, и, с некоторым смущением усадив его решать задачи, сама будет пристально глядеть на него большими жаждущими глазами, думая, что он этого не замечает.
Он притворится, что запутался в вычислениях, и она поспешно подойдёт и сядет рядом с ним так, что прядка рыжих волос будет щекотать ему ноздри, а он ощутит упругую теплоту её плеча под белой блузкой и изгиб обтянутого юбкой бедра.
Она будет подробно объяснять ему задачу и тёплой, слегка влажной рукой подведет его пальцы к месту, которого он притворно не сумеет найти в учебнике; а потом она мягко побранит его и скажет нежно:
— Почему ты такой нехороший мальчик? Или ласково-ласково:
— Ведь ты теперь исправишься?
А он, разыгрывая мальчишескую косноязычную застенчивость, ответит:
— Да я что, мисс Эдит, я ничего.
А позже, когда золотое солнце покраснеет на закате и в классе не останется ничего, кроме запаха мела и густого жужжания поздних октябрьских мух, они приготовятся уйти.
Когда он небрежно натянет пальто, она побранит его, подзовёт к себе, расправит лацканы и галстук и пригладит растрёпанные волосы, сказав:
— Ты красивый мальчик.
Наверное, все девочки с ума по тебе сходят.
Он по-девичьи покраснеет, а она с тревожным любопытством будет настаивать:
— Ну-ка, скажи!
Кто твоя девушка?
— У меня нет девушки, мисс Эдит. Честное слово.
— Да и ни к чему тебе эти глупые девчонки, Юджин, — скажет она вкрадчиво.
— Ты слишком хорош для них — ты гораздо старше своих лет.
Тебе нужно понимание, которое может дать тебе только взрослая женщина.
И они выйдут из школы в лучах заходящего солнца, пойдут вдоль опушки соснового бора по тропе, усыпанной красными кленовыми листьями, мимо огромных тыкв, дозревающих в поле, в пряном золотом запахе осенней хурмы.
Она будет жить одна с матерью, глухой старушкой, в маленьком домике, укрытом от дороги порослью поющих сосен, с величественными дубами и клёнами в усыпанном листьями дворе.
Прежде чем они доберутся до домика через поле, им надо будет перелезть через изгородь: он перескочит первым и поможет ей, пылко глядя на изящный изгиб её длинной, нарочно приоткрытой ноги, обтянутой шёлковым чулком.
По мере того как дни будут становиться всё короче, они будут возвращаться в темноте или при свете тяжелой низко повисшей осенней луны.
Возле леса она будет притворяться испуганной, будет прижиматься к нему и хватать его руку, точно чего-то страшась; а потом как-нибудь вечером, когда они дойдут до изгороди, она, смело решив сыграть ва-банк, сделает вид, будто не может спуститься, и он подхватит её на руки.
А она скажет шепотом:
— Какой ты сильный, Юджин!
И, всё ещё не выпуская её, он сдвинет руку ей под колени.
И когда он опустит её на замёрзшую комкастую землю, она начнет страстно целовать его, притянет, лаская, к себе, и под заиндевевшей хурмой с радостью уступит его девственному и неопытному желанию.
— Этот мальчишка читает книги сотнями, — хвастал Гант по всему городу.
— Он уже прочёл всё, что есть в библиотеке.
— Чёрт побери, У.
О., вам придется сделать из него адвоката.
Он просто скроен для этого, — визгливым надтреснутым голосом прокричал майор Лиддел через тротуар и откинулся на спинку своего стула под окнами библиотеки, поглаживая дрожащей рукой седую грязноватую бородку.
Он был ветераном.
10
Но этой свободе, этому уединению на печатных страницах, этим мечтам и неограниченному досугу для фантазий скоро пришёл конец.
И Гант и Элиза были красноречивыми проповедниками экономической независимости: всех своих сыновей они посылали зарабатывать деньги как можно раньше.
— Это учит мальчика ни от кого не зависеть и полагаться на себя, — говорил Гант, чувствуя, что где-то уже слышал эти слова.
— Пф! — говорила Элиза.
— Это им ничуть не повредит.