Если они не научатся трудиться сейчас, то из них выйдут бездельники.
А кроме того, они сами зарабатывают себе на карманные расходы.
Последнее, без сомнения, было веским соображением.
А потому все они ещё в детстве работали после занятий в школе и на каникулах.
К несчастью, ни Элиза, ни Гант не утруждали себя выяснением, в чём заключается работа их детей, и удовлетворялись неопределённой, но утешительной уверенностью, что всякая работа, которая приносит деньги, — это работа честная, почтенная и благотворно влияющая на формирование характера.
К этому времени Бен, угрюмый, молчаливый, одинокий, ещё больше замкнулся в своём сердце — он приходил и уходил, и в шумном ссорящемся доме о нём помнили, как о призраке.
Каждое утро в три часа, когда его хрупкое несложившееся тело должно было бы ещё купаться в глубоком сне, он вставал в свете утренних звёзд, бесшумно уходил из спящего дома и шёл к утреннему грохоту печатных станков и к запаху типографской краски, которые любил, — шёл для того, чтобы начать разноску газет по своему маршруту.
Почти без ведома Ганта и Элизы он незаметно бросил школу после восьмого класса, договорился, кроме разноски, ещё помогать в типографии и с ожесточённой гордостью жил на свой заработок.
Дома он ночевал, но ел там не больше одного раза в день, возвращаясь вечером размашистой голодной походкой отца, сутуля худые узкие плечи, преждевременно сгорбившиеся от тяжести сумки с газетами, и во всём, и в этом, — до жалости Гант.
Он нёс в себе окаменевшее доказательство их трагической вины: он бродил один среди мрака и смерти, где реяли тёмные ангелы, — и никто не видел его.
В три тридцать каждое утро он с полной сумкой сидел среди остальных мальчишек-разносчиков в закусочной, держа в одной руке чашку кофе, а в другой папиросу, и тихо, почти беззвучно смеялся — смеялся стремительными вспышками своего чуткого рта и хмурыми серыми глазами.
В часы, проводимые дома, он был тихо поглощён своей жизнью с Юджином — он играл с ним, иногда давал ему подзатыльники белой жёсткой ладонью, и между ними укреплялась тайная связь, надёжно отгороженная от жизни остальной семьи, которая была неспособна её понять.
Из своего маленького жалованья он выдавал младшему брату карманные деньги, покупал ему дорогие подарки ко дню его рождения, на рождество или ещё по какому-нибудь особому случаю, — в глубине души его радовало и трогало, что Юджин видит в нём Мецената, а его скудные ресурсы представляются мальчику огромными и неисчерпаемыми.
Его заработки, вся история его жизни вне стен дома были секретом, который он ревниво охранял.
— Это никого, кроме меня, не касается.
Я же ничего ни у кого из вас не прошу, чёрт побери, — отвечал он угрюмо и раздражённо, когда Элиза пыталась его расспрашивать.
Его привязанность ко всем ним была хмурой и глубокой: он никогда не забывал дней их рождений и всегда оставлял для виновника торжества какой-нибудь подарок, — небольшой, недорогой, выбранный с самым взыскательным вкусом.
Когда они с обычным бурным отсутствием меры принимались изливать свой восторг и расцвечивать благодарность пылкими словами, он рывком отворачивал голову к какому-то воображаемому слушателю и с тихим раздражённым смешком говорил:
— Бога ради!
Только послушать!
Быть может, когда Бен, отглаженный, вычищенный, в белом воротничке, косолапо шагал по улицам или бесшумно и беспокойно бродил по дому, его тёмный ангел плакал, но никто другой этого не видел и никто этого не знал.
Он был чужим, и, рыская по дому, он всегда старался найти какой-нибудь вход в жизнь, какую-нибудь потайную дверь — камень, лист, — найти путь к свету и общению.
Страсть к родному дому была основой его существа: в этом шумном бестолковом хаосе его угрюмое сдержанное спокойствие было для их нервов успокоительным опиумом; его сноровистые белые руки со спокойной уверенностью исцеляли старые рубцы — осторожно и искусно чинили старую мебель, спокойно хлопотали над замкнувшимся проводом или испорченным штепселем.
— Этот мальчишка — прирождённый инженер по электричеству, — говорил Гант.
— Надо бы послать его учиться.
И он живописал романтическую картину преуспеяния мистера Чарльза Лиддела (достойного сына старого майора), чьи волшебные познания в электричестве позволяли ему зарабатывать тысячи и содержать своего отца.
И он принимался горько попрекать их, размышляя вслух о своих заслугах и о никчемности своих сыновей.
— Другие сыновья покоят своих отцов в старости, а мои — нет!
Мои — нет!
О господи! Горек будет для меня тот день, когда мне придётся зависеть от помощи моего сына.
Таркинтон на днях сказал мне, что Рейф с тех пор, как ему стукнуло шестнадцать, даёт ему каждую неделю пять долларов за свой стол.
Как по-вашему, от моих сыновей я когда-нибудь дождусь такого?
А?
Нет — прежде ад замёрзнет! Но и тогда — нет!
Тут он ссылался на собственное суровое детство: его, говорил он, выгнали из дома зарабатывать себе на жизнь в возрасте, который в зависимости от его настроения колебался от шести до одиннадцати лет. И он сравнивал свою бедность с роскошью, в которой купаются его собственные дети.
— Никто никогда ничего для меня не делал! — вопил он.
— А вот для вас всё делалось!
И какую благодарность я от вас вижу?
Вы когда-нибудь думаете о старике, который трудится, не покладая рук, в холодной мастерской, чтобы у вас была еда и кров?
Думаете?
Неблагодарность, зверя лютого лютей!
Приправленная раскаянием еда мстительно застревала в глотке Юджина.
Юджин был приобщён к этике успеха.
Просто работать было ещё мало, хотя работа и была основой основ; гораздо важнее было зарабатывать деньги — очень много денег, если ему удастся достичь настоящего успеха, и во всяком случае достаточно для того, чтобы «содержать себя».
Для Ганта и Элизы это был фундамент всех достоинств.
О таком-то или о таком-то они говорили:
— Он не стоит пули, которая его прикончила бы: он никогда не был способен содержать себя. А затем Элиза (но не Гант) могла добавить:
— У него за душой нет никакой собственности.
И это окончательно покрывало его бесчестием.
Теперь в свежие весенние утра вопль отца поднимал Юджина с постели в половине седьмого; он спускался в прохладный сад и там с помощью Ганта наполнял корзиночки из-под клубники большими курчавыми листьями салата, редиской, сливами, зелёными яблоками (несколько позднее) и вишнями.