«Маленьком Джимми» — без злобы, без обиды, но с мучительной болью из-за этой слепой и бессмысленной растраты чувств, из-за глупой лжи, бездумной нечестности, калечащего тупого обмана.
Люк как попугай повторял все отцовские нравоучения, но убеждённо и скучно, без юмора Ганта, без его лукавства, только с его сентиментальностью.
Он жил в мире символов, больших, примитивных, аляповато раскрашенных, с надписями:
«Папа»,
«Мама»,
«Дом»,
«Семья»,
«Доброта»,
«Честность»,
«Самоотверженность», сделанных из засахарившейся патоки и склеенных липкими каплями сиропа в форме слёз.
— Хороший мальчик, — говорили про него соседи.
— Ах, какой прелестный! — говорили дамы, очарованные его заиканием, его находчивостью, его добродушием и услужливостью.
— Напористый мальчишка.
Он далеко пойдёт, — говорили все мужчины города.
Люк и хотел, чтобы все считали его напористым и добродушным.
Он благоговейно прочитывал все инструкции, которые издательство «Кэртис» рассылало своим агентам-распространителям. Он примеривал к себе различные описания приёмов, которыми полагалось способствовать расширению сбыта — наилучший «подход», наиболее соблазнительный способ извлечения журнала из сумки, воодушевлённое изложение его содержания, которое он должен был знать назубок, основательно проштудировав номер: «Хороший распространитель, — говорилось в инструкции, — должен досконально знать товар, который он продаёт». Но Люк обходился без такого знания, возмещая его собственными красноречивыми выдумками.
Буквальное восприятие этих инструкций породило ещё не виданную манеру продавать печатное слово. Подкрепляемый собственным безграничным нахальством и благочестивыми аксиомами вымогательства, гласившими, что «хороший распространитель не принимает отказа», что он должен «не отставать от потенциального покупателя», даже если его гонят, что он должен «понять психологию клиента», Люк пристраивался сбоку к какому-нибудь ничего не подозревающему прохожему, раскрывал перед его лицом широкие листы «Сатердей ивнинг пост», разражался бурной речью, обильно уснащенной заиканием, шуточками, лестью и такой стремительной, что прохожий не мог ни взять журнала, ни отказаться от него, и под ухмылки всех встречных гнал свою жертву по улице, затискивал в угол и брал поспешно протянутые пять центов выкупа.
— Да, сэр, да, сэр! — начинал он звучным голосом, широко шагая, чтобы попасть в ногу «потенциальному покупателю».
— Свежий номер «Сатердей ивнинг пост», пять центов, всего пять центов, п-п-покупается еженедельно д-д-вумя миллионами читателей.
В этом н-н-номере вы получите восемьдесят шесть страниц ф-фактов и литературных произведений, не говоря уж о рекламных объявлениях.
Если вы не умеете ч-ч-читать, то от одних иллюстраций получите удовольствия куда больше, чем на пять центов.
На тринадцатой странице мы на этой неделе даём прекрасную статью А-а-айзека Маркосссона, з-з-знаменитого путешественника и политического писателя; на странице двадцать девятой вы найдёте рассказ Ирвина Кобба, в-в-величайшего из живущих юмористов, и новый боксёрский рассказ Д-д-джека Лондона.
Если вы к-к-купите его в книге, он обойдётся вам в полтора д-д-доллара.
Кроме этих случайных жертв, у него среди городских обывателей имелась и широкая постоянная клиентура.
Энергично и бодро шагая по улице, то и дело здороваясь и лихо отвечая на шуточки, он обращался к ухмыляющимся мужчинам красивым заикающимся тенором, каждого называя новым титулом.
— Полковник, как поживаете!
Пожалуйста, майор, новый номер, ещё горяченький.
Капитан, как делишки?
— Как поживаешь, сынок?
— Лучше некуда, генерал. Разъелся, как щенячье брюхо.
И они закатывались кашляющим краснолицым смехом южан.
— Чёрт подери, молодец мальчишка.
Ну-ка, сынок, дай мне твой проклятый журнальчик.
Он мне не нужен, но я его куплю, чтобы тебя послушать.
Он был полон бойких и забористых пошлостей; больше всех в семье он обладал раблезианским нутряным смаком, который бушевал в нём с безграничной энергией, заряжая его язык импровизированными сравнениями и метафорами, достойными Гаргантюа.
И в довершение всего он каждую ночь мочился в постель, несмотря на сердитые жалобы Элизы, — это был завершающий штрих его заикающейся, насвистывающей, бодрой, жизнерадостной и комической личности: он был Люком, единственным в своём роде, Люком Несравненным; несмотря на свою болтливую и нервную взбудораженность, он был чрезвычайно симпатичен — и в нём действительно скрывался бездонный колодец привязчивости.
Он искал обильной хвалы за свои поступки, но ему была свойственна глубокая подлинная доброта и нежность.
Каждую неделю он собирал по четвергам в маленькой пыльной конторе Ганта ухмыляющуюся толпу мальчишек, которые покупали у него «Ивнинг пост», и наставлял их, прежде чем послать на улицы:
— Ну как, придумали, что вы будете говорить?
Если вы будете сидеть на своих попках, они сами к вам не придут.
Придумали заход?
Вот ты, как ты за них возьмёшься? — Он яростно повернулся к испуганному малюсенькому мальчику.
— Отвечай! Отвечай же, ч-ч-чёрт подери! Нечего лупить на меня глаза.
Ха! — Он внезапно разразился идиотским смехом. — Вы только поглядите на эту физию!
Гант ухмылялся, издали вместе с Жаннадо наблюдая за происходящим.
— Ну, ладно-ладно, Христофор Колумб! — добродушно продолжал Люк.
— Так что же ты им скажешь, сынок?
Мальчик робко откашлялся:
— Мистер, не хотите ли купить номер «Сатердей ивнинг пост"?
— Сю-сю-сю! — сказал Люк жеманно, и остальные мальчишки захихикали. — Розовые слюнки!