Только послушать!"
Что-то крывшееся за его сумрачными спокойными глазами, что-то чужое, яростное и бескомпромиссное страшило их, а к тому же он обеспечил себе ту свободу, которую они ценили выше всего — экономическую свободу, — и он говорил то, что думал, отвечая на их добродетельные упрёки яростным тихим презрением.
Однажды он стоял перед камином, распространяя запах никотина, и угрюмо хмурился на Юджина, который вскинул на плечо тяжёлую сумку и, чумазый и растрёпанный, направился к двери.
— Ну-ка подойди сюда, бродяжка, — сказал он.
— Когда ты в последний раз мыл руки?
— Яростно хмурясь, он вдруг замахнулся, словно собираясь ударить мальчика, но вместо этого перевязал ему галстук жесткими изящными пальцами.
— Бога ради, мама, — раздражённо бросил он Элизе, — неужели ты не можешь дать ему чистую рубашку?
Ему следовало бы менять их каждый месяц.
— То есть как?
То есть как? — сказала Элиза с комической торопливостью, отрываясь от корзины с носками, которые она штопала.
— Я дала ему свежую рубашку в прошлый вторник.
— Уличный хулиган, — проворчал он, глядя на Юджина с яростной болью в глазах.
— Мама, ради всего святого, почему ты не пошлёшь его к парикмахеру остричь эти вшивые космы?
Я сам заплачу, если тебе жалко денег.
Она сердито поджала губы и продолжала штопать носки.
Юджин поглядел на него с немой благодарностью.
После того как Юджин ушёл, Тихоня несколько минут угрюмо курил, длинными затяжками загоняя душистый дым в свои узкие лёгкие.
Элиза, обиженно вспоминая его слова, продолжала штопать носки.
— Что ты делаешь с малышом, мама? — после некоторого молчания сказал он жёстким спокойным голосом.
— Ты хочешь, чтобы он стал бродягой?
— То есть как?
То есть как?
— По-твоему, хорошо, что он шляется по улице со всеми малолетними хулиганами?
— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — раздражённо сказала она.
— Нет ничего зазорного в том, что мальчик честно поработает, и никто так не думает.
— Бог мой, — сказал он тёмному ангелу.
— Только послушать!
Элиза поджала губы и ничего не ответила.
— Гордость предшествует падению, — сказала она потом.
— Гордость предшествует падению.
— На мой взгляд, нас это не касается, — сказал он.
— Падать нам некуда.
— Я не считаю себя хуже кого-нибудь, — объявила она с достоинством.
— И с кем угодно держусь как с ровней.
— Бог мой! — сказал Бен своему ангелу.
— Тебе ведь не с кем держаться.
Что-то я не видел, чтобы твои почтенные братья или их жёны навещали тебя.
Это была правда — и ранящая правда.
Элиза поджала губы.
— Нет, мама, — продолжал он после паузы, — ни ты, ни старик никогда не интересовались, чем мы занимаемся, если на этом, по вашему мнению, можно было сэкономить цент-другой.
— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — ответила она.
— Ты говоришь так, словно мы богачи.
Нищим выбирать не приходится.
— Бог мой! — горько засмеялся он.
— Вы со стариком любите изображать из себя неимущих, но у тебя полный чулок денег.
— Я не понимаю, на что ты намекаешь! — сказала она сердито.
— Нет! — после угрюмой паузы начал он со своего обычного отрицания. — Сколько людей в городе, у которых нет и пятой доли того, что есть у нас, а получают они от этого вдвое больше.
У нас у всех никогда ничего не было, но я не могу смотреть, как малыш превращается в уличного мальчишку.
Наступило долгое молчание.
Элиза сердито штопала носок, то и дело поджимая губы, балансируя на грани между спокойствием и слёзами.