— Не думала я, — сказала она после длинной паузы, и на её губах затрепетала горькая обиженная улыбка, — не думала я, что когда-нибудь услышу от собственного сына такие слова.
Поберегись, — грозно намекнула она, — грядёт день расчёта.
И его не избежать. Не избежать.
И тебе втройне воздастся за твоё противоестественное, — её голос перешёл в слезливый шёпот, — за твоё противоестественное поведение!
Она легко начинала плакать.
— Бог мой! — ответил Бен, поворачивая худое, серое, горькое шишковатое лицо к своему слушающему ангелу.
— Нет, только послушать!
11
Элиза видела Алтамонт не как совокупность стольких-то холмов, зданий и людей, она видела его, как гигантский земельный план.
Она знала историю каждого ценного участка и дома: кто его купил, кто его продал, кому он принадлежал в 1893 году и что он стоит теперь.
Она внимательно наблюдала за приливами и отливами уличного движения в разные часы дня, она знала точно, через какие именно перекрёстки проходит больше всего людей за сутки или за час; она чутко замечала любую болезнь роста молодого города, измеряла из года в год его рост во всех направлениях и выводила из всего этого наиболее вероятное направление его будущего расширения.
Она критически оценивала расстояния, немедленно обнаруживала, что там-то и там-то избранный путь к центру неоправданно извилист, и, проводя взглядом прямую линию сквозь дома и участки, говорила:
— Тут когда-нибудь пройдёт улица.
Её представление о земле и населении было ясным, конкретным и простым, в нем не было ничего научного, но мощь и прямолинейность его были поразительны.
Инстинкт подсказывал ей покупать дёшево там, куда потом придут люди, — не в закоулках и тупиках, а на улице, ведущей к центру, на улице, которая потом будет удлиняться.
И её мысли сосредоточились на «Диксиленде».
Он находился в пяти минутах ходьбы от Главной площади, на тихой крутой улочке, где в небольших домах или в пансионах жили люди среднего достатка.
«Диксиленд» представлял собой большой дешёвый деревянный дом, состоявший из восемнадцати — двадцати наполненных сквозняками комнат с высокими потолками. Вид у него был бесформенный, расползшийся и хаотичный, цвет — грязно-жёлтый.
Приятный зелёный двор, обсаженный молодыми крепкими клёнами, был не очень широким, но зато длинным. Сторона участка, выходящая на улицу, составляла сто двадцать футов, а вниз по косогору он тянулся на сто девяносто футов.
Элиза, повернувшись к центру города, сказала:
— Вон там, сзади, когда-нибудь проведут улицу.
Зимой ветер воющими порывами забирался под юбки «Диксиленда» — задняя часть дома была приподнята над землёй и опиралась на мокрые столбы из выщербленного кирпича.
Его большие комнаты обогревались с помощью небольшой топки, которая, когда в ней разводили огонь, наполняла комнаты первого этажа сухим расслабляющим жаром, а в верхние посылала жидкое негреющее излучение.
Дом продавался.
Его владельца, пожилого джентльмена с лошадиным лицом, звали преподобный Веллингтон Ходж, — он удачно начал жизнь в Алтамонте в качестве методистского проповедника, но попал в беду, когда к служению Богу Воинств присоединил ещё и служение Джону Ячменное Зерно: его евангелическая карьера оборвалась в одну тёмную зимнюю ночь, когда улицы безмолвствовали в густых хлопьях валящего снега.
Веллингтон в одном тёплом нижнем белье выбежал из «Диксиленда» в два часа утра, совершил безумный марафонский бег по городским улицам, провозглашая пришествие царствия божия и изгнание сатаны, и закончил его, задыхаясь, но ликуя, на ступенях почтамта.
С тех пор он с помощью жены добывал скудное пропитание, открыв пансион.
Теперь его силы истощились, он был опозорен, и город стал ему невыносим.
Кроме того, стены «Диксиленда» внушали ему ужас: он чувствовал, что своим падением обязан зловещему влиянию дома.
Он был впечатлителен, и многие места в его владениях стали для него запретными: угол длинной веранды, где однажды на заре повесился кто-то из его жильцов, половица в холле, где упал чахоточный, у которого из горла хлынула кровь, комната, где перерезал себе глотку старик.
Он хотел вернуться в родные края, в страну быстрых лошадей, гнущейся под ветром травы и хорошего виски — в Кентукки.
Он был готов продать «Диксиленд».
Элиза поджимала губы всё более и более задумчиво и всё чаще и чаще, отправляясь в город, шла по Спринг-стрит.
— Этот участок когда-нибудь будет стоить дорого, — сказала она Ганту.
Он не стал возражать.
Внезапно он ощутил невозможность противостоять неумолимому, неутолимому желанию.
— Ты хочешь его купить? — спросил он.
Она несколько раз поджала губы.
— Это выгодная покупка, — сказала она.
— Вы никогда об этом не пожалеете, У.
О., — сказал Дик Гаджер, агент по продаже недвижимости.
— Это её дом, Дик, — устало сказал Гант.
— Составьте документы на её имя.
Элиза посмотрела на него.
— Я до конца моих дней не хочу больше иметь дела ни с какой недвижимостью, — сказал Гант.
— Это проклятие и вечные заботы, а в конце концов всё отойдёт сборщику налогов.
Элиза поджала губы и кивнула.
Она купила «Диксиленд» за семь тысяч пятьсот долларов.
У неё были деньги на первый взнос в полторы тысячи долларов; остальную сумму она обязалась выплатить частями — по полторы тысячи в год.
Она понимала, что эти деньги ей придётся набирать из того, что будет приносить сам дом.