В начале осени, когда клены ещё стояли густые и зелёные, а перелётные ласточки наполняли кроны деревьев шумом таинственной возни и по вечерам чёрным смерчем, несущимся воронкой вперёд, стремительно сыпались в облюбованную трубу, точно сухие листья, Элиза перебралась в «Диксиленд».
Эта покупка вызвала в семье вопли, волнения, острое любопытство, но никто не отдавал себе ясного отчёта, что, собственно, произошло.
Гант и Элиза, хотя оба про себя понимали, что их жизнь приблизилась к какому-то решающему рубежу, говорили о своих планах неопределённо, «Диксиленд» уклончиво называли «удачным помещением капитала» и ничего толком не объясняли.
Собственно говоря, неизбежность расставания они ощущали лишь инстинктивно. Жизнь Элизы, подчиняясь полуслепому, неодолимому тяготению, устремлялась к желанной цели — она не сумела бы определить, что именно собирается предпринять, но ею владело глубокое убеждение, что неосознанная потребность, которая привела её в Сент-Луисе только к смерти и горю, на этот раз направляет её на правильный путь.
Её жизнь была поставлена на рельсы.
И хотя они как будто совсем не готовились к этому полному разрыву их совместной жизни, к выкорчёвыванию всех корней их шумного общего дома, тем не менее, когда настал час расставания, элементы сами собой распались на отдельные группы решительно и бесповоротно.
Элиза забрала Юджина с собой.
Он был последним звеном, связывавшим её со всей томительной жизнью кормлений и колыбелей; он всё ещё спал с ней в одной постели. Она была подобна пловцу, который, бросаясь в тёмное бурное море, не вполне полагается на свои силы и судьбу, а потому обвязывается тонкой бечёвкой, чтобы не утратить связи с сушей.
Сказано не было почти ничего, но Хелен осталась с Гантом, так, словно это было предрешено издревле и навеки.
Дейзи должна была скоро выйти замуж; за ней ухаживал высокий бритый пожилой страховой агент, который носил гетры, безупречно накрахмаленные воротнички пятидюймовой высоты, говорил с воркующей сумасшедшей елейностью и время от времени мягко подхихикивал где-то в глубине горла без всякой на то причины.
Его звали мистер Маккиссем; после длительной пылкой осады она собралась с духом и отказала ему, про себя считая его душевнобольным.
Она дала согласие молодому уроженцу Южной Каролины, который имел какое-то неясное отношение к бакалейной торговле.
Его волосы были разделены пробором на середине низкого лба, голос у него был мягкий, напевный, ласковый, манера держаться — добродушная и развязная, привычки — немелочные и щедрые.
Когда он приходил с визитом, то приносил Ганту сигары, а мальчикам — большие коробки конфет.
Все чувствовали, что его ждёт хорошее будущее.
Что касается остальных — Бена и Люка, — то они остались висеть в неопределённости; Стив же с восемнадцати лет месяцами не жил дома и вёл полубродяжническое существование, пробавляясь случайными заработками и мелкими подделками отцовской подписи в Новом Орлеане, Джексонвилле, Мемфисе; к своим расстроенным родным он возвращался лишь изредка, после длительных перерывов, присылая телеграмму с сообщением, что он тяжело болен, или же с помощью какого-нибудь приятеля, который для этого случая присваивал себе титул «доктора» — что он при смерти и вернётся домой в гробу, если только они сами не заберут его измождённую плоть, пока дух ещё её не покинул.
Вот так Юджин, когда ему не исполнилось и восьми лет, приобрёл второй кров и навсегда утратил буйный, несчастливый, тёплый домашний очаг.
Изо дня в день он не знал заранее, где найдёт еду, приют и ночлег, хотя и не сомневался, что найдёт их. Он ел там, где снимал шапку, — либо у Ганта, либо у матери; порой, хотя довольно редко, он спал с Люком в задней грубо побеленной мансарде с косым потолком и множеством альковов — туда попадали по крутой высокой лестнице с кухонного крыльца, и запах старых книг, сложенных в сундуках, мешался там с приятными плодовыми запахами.
Там стояли две кровати; он наслаждался непривычной возможностью располагаться на целом матрасе и мечтал о том дне, когда за ним будет признано право на мужскую самостоятельность.
Но Элиза редко позволяла ему ночевать там: он был впаян в её плоть.
Забывая о нём в дневных хлопотах, вечером она звонила по телефону, требовала, чтобы он немедленно возвращался в «Диксиленд», и бранила Хелен за то, что она удерживает его у себя.
Между Элизой и её дочерью шла из-за него ожесточённая скрытая борьба: поглощённая «Диксилендом», Элиза раз в несколько дней вдруг вспоминала, что его опять не было за обедом, и сердито требовала его по телефону обратно.
— Боже мой, мама, — раздражённо отвечала Хелен.
— Он твой сын, а не мой.
Но я не собираюсь смотреть, как он голодает.
— То есть как?
То есть как?
Он убежал, когда обед уже стоял на столе.
Я приготовила ему хороший ужин.
Хм! Хороший!
Он стоял возле Хелен, по-кошачьи настороженный, готовый захихикать, а она закрывала трубку рукой и строила ему гримасу, передразнивая пентлендовские интонации, манеру жевать слова.
— Хм! Право, детка, да… это хороший суп.
Он изгибался в беззвучном хохоте.
А она говорила в трубку:
— Ну, об этом ты должна думать, а не я.
Если ему не хочется там оставаться, я-то что могу сделать?
Когда он возвращался в «Диксиленд», Элиза расспрашивала его горько подёргивающимися губами; она язвила его жгучую гордость, лишь бы он остался при ней.
— С чего это ты вот так бегаешь в отцовский дом?
Мне бы на твоём месте гордость не позволила.
Мне бы сты-ыдно было!
— Её лицо подёргивалось горькой оскорблённой улыбкой.
— Хелен некогда с тобой возиться.
Она не хочет, чтобы ты там околачивался.
Но властное очарование гантовского дома, его прихотливые затейливые пристройки, его мужской запах, его пышные переплетающиеся лозы, его огромные деревья в янтаре смолы, его ревущая жаркая надёжность, его пошедший пузырями лак, нагретая телячья кожа, уют и изобилие без труда выманивали Юджина из огромного холодного склепа «Диксиленда», особенно зимой, потому что Элиза всячески экономила уголь.
Гант уже окрестил его
«Сараем»; и теперь по утрам после плотного завтрака он отправлялся голодными шагами в город той дорогой, которая вела через Спринг-стрит, и по пути сочинял инвективы, прежде приберегавшиеся для его гостиной.
Он размашисто пересекал широкий холодный холл «Диксиленда» и набрасывался на Элизу, готовившую с помощью двух-трёх негритянок завтрак для голодных постояльцев, которые в ожидании энергично покачивались на веранде в креслах-качалках.
Все возражения, вся брань, не высказанные тогда, когда она покупала «Диксиленд», обрушивались на неё теперь.
— Женщина, ты покинула мою постель и стол, ты сделала из меня всеобщее посмешище и бросила своих детей погибать.
Ты дьяволица и на всё готова, лишь бы мучить, унижать и позорить меня.