Ты бросила меня в старости одного; ты покинула меня умирать в одиночестве.
О господи!
Горек был для нас всех тот день, когда твои алчные глаза впервые остановились на этом проклятом, этом мерзком, этом убийственном и сатанинском Сарае.
Нет подлости, которой ты не совершила бы, если она может принести тебе медный грош.
Ты пала так низко, что твои родные братья тебя сторонятся.
«Не знал падения такого ни зверь, ни человек!"
И в кладовках, над плитой, в столовой слышались звучные смешки негритянок.
— Ох, и горазд же он говорить!
Элиза плохо ладила с негритянками.
Она питала к ним всё недоверие и неприязнь, на какие только способны горцы.
К тому же она не привыкла пользоваться чужими услугами и не умела ни принимать их, ни распоряжаться ими как следует.
Она непрерывно пилила и ругала насупленных темнокожих девушек, терзаемая мыслью, что они раскрадывают её запасы и её вещи и без толку тратят время, за которое она им платит.
А платила она им неохотно, выдавая их маленькое жалованье по каплям — не больше одной-двух монет за раз, донимая их попрёками за лень и глупость.
— Что ты делала всё это время?
Задние комнаты наверху убрала?
— Нет, мэм, — угрюмо отвечала негритянка и, шлёпая подошвами, проходила через кухню.
— Хоть присягнуть! — злобно ворчала Элиза.
— Я в жизни не видела такой никудышной чёрной бездельницы.
Не воображай, будто я стану платить тебе за то, что ты тратишь время зря.
Так продолжалось весь день напролёт.
И в результате Элиза нередко бывала вынуждена начинать день без прислуги — накануне вечером девушки уходили, сердито переговариваясь, а утром не приходили.
К тому же её въедливая скаредность стала известна всему Негритянскому кварталу и найти прислугу, которая согласилась бы пойти к ней, с каждым разом становилось всё труднее.
Проснувшись и обнаружив отсутствие помощниц, она расстроенно бросалась звонить Хелен, сердито рассказывала, что произошло, и просила помочь ей.
— Право, детка, не знаю, как мне быть.
Просто шею бы свернула этой чёрной негодяйке!
Бросила меня совсем одну, когда у меня на руках полный дом людей.
— Мама, во имя всего святого, что случилось?
Неужели ты не можешь поладить с негритянкой?
Другие ладят же!
Что они все от тебя бегут?
Но, несмотря на своё раздражение и досаду, Хелен уходила из дома Ганта и шла к матери, чтобы прислуживать за столом со щедрым усердием, с нервным и оживлённым добродушием.
Всем постояльцам она очень нравилась, они говорили, что она хорошая девушка.
Это говорили все.
Ей была свойственна большая и нерасчётливая душевная щедрость, властное жизнелюбие, которые истощали её некрепкое здоровье, малый запас её сил, так что измученные нервы часто доводили её до истерических взрывов, а иногда и до полной физической прострации.
Она была ростом почти в шесть футов, у неё были большие кисти и ступни, худые прямые ноги, крупнокостное доброе лицо с длинным полным подбородком, который всегда чуть отвисал, так что открывались верхние зубы с золотыми пломбами.
Несмотря на худобу, она не казалась ни угловатой, ни костлявой.
Её лицо было исполнено сердечности и преданной любви; оно бывало чутким, открытым, обиженным, озлобленным, истеричным, а по временам — сияющим и прекрасным.
Выматывать себя полностью, служа другим, было для неё нравственной и физической необходимостью, и так же необходимо ей было получать за это густой поток похвал, но больше всего она нуждалась в том, чтобы чувствовать, что её усилия остаются неоценёнными.
Даже в самом начале она приходила почти в исступление, излагая свои обиды, рассказывая повесть своего служения Элизе голосом, который становился резким и истеричным:
— Какой-нибудь пустяк не задастся, и она уже кидается к телефону.
А я вовсе не обязана ходить туда и работать, точно негритянка, на шайку постояльцев, которые и платят-то гроши.
Ты это понимаешь? Понимаешь?
— Да, — отвечал Юджин, покорно играя роль аудитории.
— Но она скорей умрет, чем признает это.
Ты хоть раз слышал, чтобы она мне сказала «спасибо"?
Было мне за всё это хотя бы разок сказано… — тут она засмеялась, потому что её острое чувство юмора на время взяло верх над истерикой, — было мне хотя бы разок сказано: «Убирайся к чёрту!"?
— Нет! — взвизгнул Юджин, разражаясь неудержимым идиотским смехом.
— Но право, детка.
Хм! Да.
Это хороший суп, — сказала Хелен, пуская в ход весь свой сочный комизм.