Ух ты, он силён, как молодой бычок, верно?
Настоящий маленький великан, вот он какой.
Ух, до чего же он разозлился, верно?
У него глаза вот-вот вылезут на лоб.
Я уж думала, что он проломит дыру в стене.
Да, мэм.
Право, да, детка.
Это хороший суп, — пускала она в ход свой талант имитации, чтобы рассмешить его.
И он против воли смеялся между двумя рыданиями, и эта агония нежности и примирения была даже мучительнее, чем пытка насмешками.
Потом, когда он успокаивался, она посылала его в лавку за маринадом, пирожками, холодным лимонадом в бутылках; он уходил с красными глазами, с грязными полосками слёз на щеках, по дороге отчаянно пытаясь понять, почему это произошло, резко вздёргивая ногу и конвульсивно вывертывая шею, потому что всё в нём горело иг стыда.
В Хелен жила беспокойная ненависть к скуке, к респектабельности.
И всё же в душе она была чрезвычайно благопристойным существом, несмотря на свои вульгарные выходки (которые были лишь проявлением её неуёмной энергии), очень наивным, детски невинным существом, не разбирающимся даже в безыскусственной греховности маленькой общины.
У неё было несколько поклонников, принадлежавших к типу молодых провинциалов, ничем не примечательных и пьющих: один, местный уроженец, худой краснолицый алкоголик, городской землемер, который обожал её; другой — дюжий румяный блондин из угольного района Теннесси; третий — молодой человек из Южной Каролины, земляк жениха её старшей сестры.
Эти молодые люди — Хью Паркер, Джим Фелпс и Джо Каткарт — были ей простодушно преданы; им нравилась её неутомимая властная энергия, её бойкий язык, её искренняя и глубокая доброта.
Она играла и пела для них — посвящала всю свою энергию тому, чтобы развлечь их.
Они приносили ей коробки конфет, маленькие подарки, ревниво огрызались друг на друга, но были единодушны в утверждении, что она — «замечательная девушка».
А кроме того, Джим Фелпс и Хью Паркер, по её настоянию, приносили ей виски: она пристрастилась к небольшим порциям спиртного из-за той зарядки, которую её охваченное лихорадкой тело получало от алкоголя, — маленькой рюмки было достаточно, чтобы наэлектризовать её кровь; эти два-три глотка освежали её, придавали ей энергии, дарили ей кратковременную буйную жизнерадостность.
И хотя она никогда не пила много за один присест и в ней нельзя было заметить никаких признаков опьянения, кроме прилива жизнерадостности и веселья, она то и дело поклёвывала виски.
— Я пью всегда, когда могу, — говорила она.
Ей неизменно нравились молодые прожигательницы жизни.
Ей нравилась лихорадочная погоня за удовольствиями, составлявшая смысл их существования, нравилось ощущение опасности, их юмор и щедрость.
Её магнетически влекли замужние распутницы, которые летом весело ускользали в Алтамонт от воскресной дисциплины южных городков и от субботней похоти осоловелых мужей.
Ей нравились люди, которые, как она выражалась, «не прочь были иногда немножко выпить».
Ей нравилась Мэри Томас, высокая хорошенькая проститутка, которая приехала из Кентукки, — она работала маникюрщицей в одной из алтамонтских гостиниц.
— Есть две вещи, которые я хотела бы посмотреть, — говорила Мэри. — Петушиный… сами понимаете что, и куриную… как её там.
Она постоянно громко и настойчиво смеялась.
Она снимала маленькую комнату с верандой-спальней на втором этаже.
Юджин как-то раз принёс ей папиросы — она стояла перед окном в лёгкой нижней юбке, широко расставив длинные чувственные ноги, которые были хорошо видны против света.
Хелен брала поносить её платья, шляпы и шёлковые чулки.
Иногда они пили вместе.
И она с добродушной сентиментальностью защищала Мэри:
— Ну, она не лицемерка.
Уж это, во всяком случае, верно.
Ей всё равно, кто об этом знает.
Или:
— Она ничуть не хуже многих ваших чинных тихонь, только они умеют прятать концы в воду.
А она ничего не скрывает.
Или же, раздражённая невысказанным осуждением её дружбы с этой девушкой, она говорила сердито:
— А что вы о ней знаете?
Говорите о людях осторожнее.
Не то когда-нибудь наживёте себе неприятности.
Тем не менее на людях она старательно избегала Мэри и, вопреки всякой логике, в минуты исступлённого раздражения нападала на Элизу:
— Почему ты пускаешь к себе в дом таких людей, мама?
Все в городе знают, что она такое.
Твой пансион уже слывёт в городе домом терпимости.
Элиза сердито поджимала губы.
— Я не обращаю на них никакого внимания, — говорила она.
— Я не считаю себя хуже кого бы то ни было.
Я держу голову высоко, и пусть все остальные делают то же.
Я с ними не якшаюсь.