Это была часть её защитного механизма.
Она делала вид, будто гордо не замечает никаких неприятных обстоятельств, если это приносило ей деньги.
В результате благодаря тому странному неуловимому обмену сведениями, который существует между женщинами лёгкого поведения, «Диксиленд» приобрёл у них известность, и они как бы случайно поселялись там — полупрофессионалки, тайные проститутки курортного города.
Хелен разошлась почти со всеми своими школьными подругами — с трудолюбивой, некрасивой Женевьевой Пратт, дочерью учителя, с
«Крошкой» Данкен, с Гертрудой Браун.
Теперь её приятельницами были более весёлые, хотя и более вульгарные девушки: Грейс Десей, дочка водопроводчика, пышная блондинка; Пэрл Хайнс, дочь шорника-баптиста, — у неё было тяжёлое лицо и тяжёлая фигура, но зато она сильным голосом пела модные синкопированные песенки.
Самой близкой её подругой стала, однако, Нэн Гаджер — быстрая, тоненькая, жизнерадостная девушка с талией, затянутой в корсет так туго, что мужчина мог бы обхватить её двумя пальцами.
Она была доверенным, аккуратным и непогрешимым счетоводом в бакалейном магазине.
Почти весь свой заработок она отдавала в семью, состоявшую из матери, на которую Юджин не мог смотреть без дрожи из-за огромного зоба, свисавшего с её дряблой шеи, калеки-сестры, которая передвигалась по дому на костылях, сильными рывками мощных плеч выбрасывая вперёд беспомощное тело, и двух братьев — дюжих молодых хулиганов двадцати и восемнадцати лет, чьи заколдованные тела всегда были покрыты свежими ножевыми ранами, синяками, шишками и другими следами драк в бильярдной и в публичном доме.
Они жили в двухэтажной ветхой деревянной лачуге на Клингмен-Стрит, и женщины, не жалуясь, работали, чтобы содержать молодых людей.
Юджин часто ходил туда с Хелен — ей нравился вульгарный, весёлый, полный волнений образ их жизни, и особенно её забавляли непристойные житейские разговоры Мэри.
Первого числа каждого месяца Нэн и Мэри отдавали братьям часть своего заработка на карманные расходы и для оплаты ежемесячного посещения женщин в Орлином тупике.
— Да не может быть, Мэри!
Боже мой! — воскликнула Хелен с жадным недоверием.
— Очень даже может быть, душечка, — с простонародной оттяжкой ответила Мэри, улыбаясь, вытаскивая палочку табака из угла коричневых губ и сжимая её сильными пальцами.
— Мы всегда даём мальчикам раз в месяц деньги на женщин.
— Да нет же!
Ты шутишь! — сказала Хелен, смеясь.
— Господи, детка, неужто ты не знаешь? — сказала Мэри, сплевывая в огонь и промахиваясь.
— Это же необходимо для здоровья.
Они разболеются, если мы не будем давать им денег на это.
Юджин беспомощно повалился на пол.
Перед ним сразу развернулась эта поразительная картина добродушия и глубоких суеверий: женщины во имя гигиены и здоровья отдают свои деньги на пьяные дебоши двух ухмыляющихся, волосатых, прокуренных великовозрастных бездельников.
— Над чем это ты смеёшься, сынок? — спросила Мэри, тыкая его в рёбра, когда он, задыхаясь, вытянулся в полной прострации.
— Ты же ещё только из пелёнок.
Ей была свойственна вся бешеная страстность жителей гор, и, сама калека, она жила грубым жаром похоти своих братьев.
Это были примитивные, добрые, невежественные и убийственные люди.
Нэн была безупречно респектабельна и благовоспитанна, у неё были толстые вывороченные негритянские губы и заразительный тропический смех.
Никуда не годную мебель в их доме она заменила новыми лакированными стульями и столами.
В лакированном, всегда запертом книжном шкафу стояли чопорные собрания нечитаных книг — гарвардское издание классиков и дешёвая энциклопедия.
Когда миссис Селборн в первый раз приехала в «Диксиленд» с жаркого Юга, ей было только двадцать три года, но выглядела она старше.
Она была воплощением зрелой пышности — высокая, плотно сложенная блондинка, холёная и элегантная.
Она двигалась неторопливо, покачиваясь с томной чувственностью, улыбка у неё была нежной и исполненной смутного очарования, голос — негромким и приятным, а неожиданный смех, журчавший в полночной таинственности, — грудным и мелодичным.
Она была одной из красивых и вакхических дочерей обедневшего отпрыска видной южнокаролинской семьи. В шестнадцать лет её выдали замуж за краснолицего грузного мужчину, который быстро и с удовольствием ел за её несравненным столом, застенчиво и хмуро бормотал что-то, если его к этому принуждали, и уходил в душную, пропахшую кожей и лошадьми контору своей прокатной конюшни.
У неё было от него двое детей — две девочки. С тщетной осторожностью она обходила острые углы тихого злословия южнокаролинского фабричного городка, украдкой творя прелюбодеяния с фабрикантом, с банкиром и с владельцем лесопильни; днём она улыбалась своей нежной белокурой улыбкой, тщательно не замечая ехидных улыбок города и лавочников и зная, что земля у неё под ногами заминирована и что приказчики и хозяева посмеиваются, когда слышат её имя.
Местные жители, и особенно мужчины, в обращении с ней даже утрировали ту почтительную любезность, которой обычно окружают женщину в городках Юга, но их глаза за елейной корректностью маски лоснились приглашением.
Когда Юджин впервые увидел её и узнал про неё, он вдруг почувствовал, что она никогда не попадётся и о ней всегда будут знать.
Он любил её отчаянной любовью.
Она была живым воплощением его желания — смутная гигантская фигура любви и материнства, нестареющая и осенняя, ждущая, пшеничноволосая, полногрудая, белокожая, в поре жатвы — Деметра, Елена, зрелая, неистощимая и вечно обновляющаяся энергия, кормилица, баюкающая усталость и разочарование.
Над раной, нанесённой острым ножом весны, голосами молоденьких девушек в темноте, острыми зачаточными надеждами юности, горело неугасимым огнём его сокровенное желание — что-то всегда влекло его к женщинам постарше.
Когда миссис Селборн впервые приехала в «Диксиленд», её старшей дочери было семь лет, и младшей — пять.
Каждую неделю она получала небольшой чек от мужа и солидный — от владельца лесопильни.
Она привезла с собой горничную-негритянку и щедро баловала и её, и своих дочерей. Эта расточительность, лёгкость жизни и манящий грудной смех заворожили Хелен, покорили её.
А по вечерам, когда Юджин прислушивался к негромкому мелодичному голосу миссис Селборн и слышал чувственное журчание её смеха на тёмной веранде, где она сидела с каким-нибудь коммивояжером или местным торговцем, он весь проникался горечью ревнивого нравственного возмущения; изнывая от обиды, он думал о её маленьких спящих дочках и — со страстным братским чувством — о её обманутом муже.
В мечтах он видел себя героем-искупителем — он спасал её в час грозной опасности, пробуждал в ней раскаяние словами благородного порицания и целомудренно принимал любовь, которую она ему предлагала.
Утром, когда она проходила мимо, он вдыхал плодоносный аромат её только что выкупанного тела, отчаянно вглядывался в нежную чувственность её лица и с ощущением нереальности старался представить себе, как меняет темнота эти немые черты.
После года бродяжничества из Нового Орлеана вернулся Стив.
Едва он почувствовал, что надёжно утвердился дома, вслед за извечным хныканьем вновь заявило о себе прежнее нелепое хвастовство.
— Стиви может и не работать, — говорил он.
— У него хватает ума заставлять других работать на себя.