— Он с вызовом подразумевал тут подделку подписи Ганта на мелких чеках. Стив видел себя опытным мошенником, хотя у него никогда не хватало духа попробовать своё искусство на ком-нибудь другом, кроме отца.
В те дни люди зачитывались историями Уоллингфорда «Богатей-Не-Зевай" о мгновенно приобретённом богатстве — этот романтический преступник вызывал горячее восхищение.
Стиву перевалило за двадцать.
Он был немного выше среднего роста, у него было шишковатое лицо, желтоватая кожа и несильный приятный тенор.
Каждый раз, когда его старший брат возвращался, Юджин испытывал отвращение и ужас: он знал, что всё бремя визгливой мелочной тирании и непристойных пьяных выходок ляжет на тех, кто физически наименее способен защитить себя, а это включало Элизу и его самого.
Физическую боль он ещё мог стерпеть, но эта подленькая трусость, слабость и слюнявые примирения были непереносимы.
Однажды Гант, который время от времени пытался подобрать своему сыну какое-нибудь постоянное занятие, послал его установить небольшой памятник на деревенском кладбище.
Юджина послали с ним.
Стив прилежно трудился под палящим солнцем в течение часа, всё больше и больше раздражаясь из-за жары, из-за резкого кладбищенского запаха бурьяна и земли, из-за собственной ненависти к любой работе.
Юджин напряжённо ждал нападения, которое, как он знал, было неизбежно.
— Чего ты тут стоишь! — взвизгнул наконец Старший Брат, подняв голову в припадке бессильной злобы.
Он с силой ударил мальчика по голени тяжёлым гаечным ключом, который держал в руке, и свалил его с ног.
Тут же он был парализован — не раскаянием, а страхом, что Юджин покалечен серьёзно и этого не удастся скрыть.
— Ты не ушибся, братишка?
Не ушибся? — спросил он дрожащим голосом, трогая Юджина грязными жёлтыми руками.
И он начал мириться — то, чего Юджин боялся больше всего, — хныча, обдавая ёжащегося брата вонючим дыханием, упрашивая ничего не говорить дома о случившемся.
Юджина отчаянно затошнило: затхлый запах Стива, липкий нездоровый пот, отдававший никотином, прикосновение этой нечистой плоти наполняли его гадливым ужасом.
Однако форма и посадка его головы, его развязная походка ещё хранили что-то от его погубленной юности — и женщин иногда влекло к нему.
Поэтому ему выпала удача стать любовником миссис Селборн в то первое лето, когда она приехала в «Диксиленд».
По вечерам её грудной смех звенел на тёмной веранде, они гуляли по тихим улицам иод шелестящей листвой, они вместе отправлялись в Риверсайд и уходили за полосу праздничных огней на тёмные песчаные тропинки у реки.
Но когда она подружилась с Хелен, увидела, с каким отвращением относятся младшие Ганты к своему брату, и убедилась, сколько вреда ей уже причинила близость с этим хвастуном, который в доказательство своей неотразимости без конца козырял её именем во всех бильярдных города, она порвала с ним — тихо, неумолимо, нежно.
И, возвращаясь в «Диксиленд» каждое лето, она встречала невинной и простодушной улыбкой все его непристойные намёки, его многозначительные угрозы и злобные разоблачения за её спиной.
Её привязанность к Хелен была искренней, но, кроме того, и стратегически полезной, и она это чувствовала.
Девушка знакомила её с красивыми молодыми людьми, устраивала для неё вечеринки и танцы у Ганта и у Элизы, была практически участницей её интриг, обеспечивая ей уединение, молчание и темноту, и гневно защищала её, когда поднимался злорадный шепоток.
— Что вы о ней знаете?
Вы не знаете, что она делает.
И вы бы говорили про неё поосторожнее.
У неё ведь есть муж, который за неё заступится.
Вот получите когда-нибудь пулю в лоб.
Или же без такой уверенности:
— Ну, мне всё равно, что о ней говорят. Мне она нравится.
Она очень симпатичная.
В конце-то концов, что мы о ней точно знаем?
Никто не может доказать, что всё это не вранье.
И теперь каждую зиму Хелен ненадолго уезжала погостить в южнокаролинский городок, где жила миссис Селборн, и, возвращаясь, восторженно рассказывала, как её принимали, какие званые вечера устраивали «в её честь», как щедро угощали гостей.
Миссис Селборн жила в том же городе, что и Джо Гэмбелл, молодой приказчик, с которым была помолвлена Дейзи.
Он не скупился на двусмысленные намёки в адрес миссис Селборн, но с ней держался угодливо, смущённо, почтительно и без возражений принимал съестные припасы и одежду, которые она присылала ему в подарок после его женитьбы.
Дейзи вышла замуж в июне того года, когда Элиза купила «Диксиленд», и свадьба была устроена на широкую ногу в большой столовой «Диксиленда».
Гант и двое его старших сыновей смущенно ухмылялись, стеснённые непривычными фраками, а Пентленды, свято блюдя традиции семейных свадеб и похорон, прислали подарки и явились сами.
Уилл и Петт преподнесли новобрачным набор тяжёлых ножей для разрезания жаркого.
— Надеюсь, у вас всегда будет что ими резать, — сказал Уилл, строгая свою ладонь и подмигивая Джо Гэмбеллу.
Юджин запомнил недели лихорадочных приготовлений, примерок, репетиций, истерик Дейзи, которая смотрела на свои ногти, пока они не синели, и великолепие последних дней — прибытие подарков, дом, непривычно праздничный из-за пушистых ковров и цветов, роковой миг соединения их жизней в переполненной столовой, жужжащий монотонный шотландский голос пресвитерианского священника, нарастающее торжество музыки, когда приказчик из бакалейной лавки получил супругу.
Позже — суматоха, поздравления, истерика женщин.
Дейзи, неудержимо рыдающая в объятиях Бет Пентленд, их дальней родственницы, которая приехала со своим благодушным краснолицым мужем, владельцем нескольких бакалейных лавок в одном из городов Южной Каролины, привезла подарки, а также огромную дыню и особенно была расположена поплакать, так как после венчания обнаружила, что платье, над которым она трудилась несколько недель, она в спешке надела наизнанку.
И Дейзи более или менее окончательно ушла из жизни Юджина, хотя в последующие годы он виделся с ней во время родственных визитов, которые постепенно становились всё реже.
Приказчик из бакалейной лавки решился на единственный смелый шаг в своей жизни: он покидал хлопковый городок, в котором протекли все годы его жизни, и всё, к чему привык: длинные ленивые часы работы за прилавком, медлительные пересуды горожан и долговязых владельцев хлопковых плантаций.
Он устроился коммивояжером в продовольственную фирму — центром его операции должен был стать город Огаста в штате Джорджия, но ему предстояли поездки по самому дальнему Югу.
Это выкорчёвывание прежних корней, этот рискованный переезд в новые края, чтобы нажить состояние и завоевать более солидное положение в обществе, были его свадебным подарком жене, смелым, но наперёд уже испорченным неуверенностью, опасениями и его крестьянским недоверием к новым местам, к новым лицам, к новым разлукам — ко всему, что было непохоже на жизнь его деревни.
— Другого такого места, как Гендерсон, не найти, — говорил он с самодовольной и раздражающей преданностью этому приюту расслабляющего безделья, красной глины, невежества, сплетен и суеверий, в сиянии которого он вырос.
Но он уехал в Огасту и начал свою новую жизнь с Дейзи в меблированных комнатах.