А потом, позднее, на песчаном побережье Флориды, тоже с Элизой, он бродил по узким переулкам Сент-Огастина, стремглав мчался по людному пляжу Дейтоны, искал на зелёных газонах перед отелями Палм-Бича кокосовые орехи, которые Элиза собирала как сувениры, и, набив орехами коричневую сумку, шёл с сумкой за плечами по бесконечным аллеям «Ройал-Пойнсианы» или «Брейкерс», мишень для насмешек, возмущения и весёлых улыбок всех встречных от князя до раба. Или же по одной из широких затенённых пальмами дорожек, пересекающих полуостров поперёк, отправлялся посмотреть на шёлковые женские ноги, раскинутые на чувственном сыпучем песке, на коричневые худощавые тела мужчин, на прыжки в бесконечные свитки изумрудного бескрайнего моря, которое гремело в его мозгу, когда он прижимал к уху отцовские раковины, которое владело его горным сердцем, но которое он только теперь впервые увидел собственными глазами.
По ровным аллеям в разбрызганном пальмами солнечном свете проезжали принцессы и лорды; в барах за жалюзи, где неутомимо жужжали вентиляторы, мужчины пили из высоких запотевших бокалов.
Как-то они поехали в Джексонвилл и прожили там несколько недель по соседству с Петт и Грили; он учился у маленького горбуна из Гарварда и ходил завтракать со своим учителем в буфет, где тот пил пиво, заедая его солёными крендельками.
Перед отъездом Элиза объявила, что учитель запросил слишком много; горбун пожал плечами и взял столько, сколько она дала.
Юджин вывернул шею и оторвал ногу от земли.
Так, привыкший к замкнутым горизонтам под плитой неба, где его хозяевами были горы, он впервые увидел сказочный Юг.
Эта картина мелькающих полей, лесов и холмов навеки осталась в его сердце, — затерянный в тёмном краю, он лежал всю ночь напролёт на вагонной полке и смотрел, как мимо проносится призрачный Юг, потом наконец засыпал, а проснувшись, видел прохладные флоридские озёра на заре, такие спокойные, словно они всю вечность ждали этой встречи; или, когда поезд в предутренней тьме въезжал в Саванну, он слышал странные приглушенные голоса на платформе, бормочущие звуки ночного вокзала; или же в бледном свете зари он видел туманный лес, изрытый колеями просёлок, корову, мальчишку, грязнуху, сонно возникшую в дверях хижины, — чтобы в этот краткий миг стремительно мчащегося времени, к которому вела вся предыдущая жизнь, мелькнуть за окном и исчезнуть.
Он со странным ощущением чего-то давно знакомого вспомнил про общность всего земного, — он грезил о тихих дорогах, о лесах, купающихся в лунном свете, и думал, что когда-нибудь он вернётся к ним пешком, найдёт их неизменившимися, и свершится чудо узнавания.
Для него они существовали извечно и навеки.
Юджину скоро должно было исполниться двенадцать лет.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
14
Сливовое дерево, чёрное и ломкое, жёстко покачивается на зимнем ветру.
Тысячи его веточек замёрзли и обледенели.
Но весной, гибкое и отяжелевшее, оно согнётся под бременем плодов и цветов.
Оно снова помолодеет.
Красные сливы созреют и будут отчаянно приплясывать на коротких черешках.
Они будут лопаться и падать на жирную, теплую, влажную землю; когда в саду подует ветер, в воздухе замелькают падающие сливы; ночь будет полна перестуком их падения, а огромное птичье дерево будет петь, давать новые ростки, пышно расцветать и наполнять воздух ещё и звонкими, стряхивающими сливы птичьими трелями.
Грубая горная земля оттаяла, увлажнилась, стала мягкой, идут обильные дожди, юная нежная травка, точно редко растущие волосы, полосками покрывает землю.
Лицо моего брата Бена, думал Юджин, похоже на чуть пожелтевший обломок слоновой кости; его высокий белый лоб покрыт узлами ярости, потому что он хмурится, как старик; его рот похож на нож, его улыбка — отблеск, пробегающий по лезвию ножа.
Его лицо как лезвие, и как нож, и как отблеск света; тонкое, и яростное, и навеки прекрасно нахмуренное, а когда его твёрдые белые пальцы и хмурые глаза впиваются в вещь, которую он хочет починить, он резко и сосредоточенно дышит длинным острым носом.
Вот почему женщины, взглянув на него, проникаются глубокой нежностью к его заострённому, шишковатому, всегда хмурому лицу; волосы у него блестят, как у маленького мальчика, они курчавятся и скрипят, как листья салата.
Бен выходит в апрельскую предутреннюю тьму улиц.
Ночь вся в ярких проколах прохладных и нежных звёзд.
Под порывистым ветром шумит листва сада.
Бен неслышно выходит из спящего дома.
Его худое светлое лицо темно в пределах сада.
Под распускающимися цветками пахнет табаком и кожаной обувью.
Его коричневые тупоносые башмаки музыкально позванивают в пустых улицах.
Лениво плещет вода в фонтане на площади; все пожарные спят, но Большой Билл Меррик, доблестный полицейский с кабаньими багровыми щеками, жадно чавкает мясными пирожками, запивая их кофе в закусочной «Юнида».
На улицу мощными волнами льётся тёплый приятный запах типографской краски, поезд, гудя и завывая, уносится на весенний Юг.
Разносчики газет проходят в сумраке мимо фруктовых садов.
Медно-коричневые ноги негритянок в тёмных лачугах сонно сгибаются на постелях.
Звонко ворчит и бормочет ручей.
Новенький, номер шестой, услышал, что ребята обсуждают Рыжего.
— Кто этот Рыжий? — спросил номер шестой.
— Рыжий — сволочь, номер шестой.
Смотри не попадайся ему.
— Сукин сын изловил меня на прошлой неделе три раза.
У грека.
Хоть бы давали поесть спокойно.
Номер третий вспомнил утро пятницы — его маршрут включал Негритянский квартал.
— Сколько, номер третий?
— Сто шестьдесят два.
— Сколько у тебя мёртвых душ, сынок? — цинично спросил мистер Рэндолл.
— Ты когда-нибудь пробовал собирать с них задолженность? — добавил он, листая книгу.
— Он с них берёт натурой, — сказал Рыжий, ухмыляясь.
— Недельную подписку даром за порцию.
— Ты-то чего лезешь? — воинственно спросил номер третий.
— Ты сам-то шесть лет с ними путался.