— Спи хоть со всеми подряд, — сказал Рэндолл, — только приноси деньги.
Бен, сходи-ка ты с ним в субботу.
Бен беззвучно и цинично усмехнулся в пустоту.
— Бог мой! — сказал он.
— Вы хотите, чтобы я схватил этого жулика за руку?
Он уже полгода вас обкрадывает.
— Ну, ладно, ладно! — с досадой сказал Рэндолл.
— Вот ты и найди доказательства.
— Бога ради, Рэндолл, — презрительно сказал Бен. — У него в книге значатся черномазые, которые уже пять лет как умерли.
Вольно же вам брать любого малолетнего мошенника, который попросит работы.
— Если, номер третий, ты не наладишь дела, я отдам твой маршрут другому, — заявил Рэндолл.
— И пожалуйста, отдавайте.
Плевать я хотел, — грубо ответил номер третий.
— Бога ради!
Нет, только послушать, — сказал Бен, усмехаясь, кивая своему ангелу и хмурым движением головы указывая на номера третьего.
— Да, только послушать!
И я то же говорю! — задиристо объявил номер третий.
— Ну ладно, мальчик.
Беги-ка разноси свои газеты, пока цел, — сказал Бен, спокойно меряя его хмурыми глазами.
— Ах ты, сопляк! — добавил он с глубоким отвращением.
— У меня есть младший брат, который стоит шестерых таких, как ты.
Весна легко окутывала землю, точно душистый газовый шарф; ночь была прохладной чашей сиреневой мглы, полной свежих запахов сада.
Гант спал тяжёлым сном, и оконная рама сотрясалась от его глубокого скрипучего храпа; коротко, взрывчато грохоча, вспарывая сиреневую ночь, поезд номер тридцать шесть начал подъём на Салуду.
Паровоз беспомощно топтался на месте, как козёл, его колёса бешено вращались на рельсах. Том Клайн внимательно смотрел вниз на молочно клубящуюся речку и ждал.
Паровоз заскользил, завертел колёсами, удержался и медленно, как напрягшийся мул, двинулся наверх, в темноту.
Том удовлетворённо высунулся из окна и посмотрел вперёд — звёздный свет тускло поблескивал на рельсах.
Он принялся за толстый бутерброд с маслом и холодным жареным мясом, отхватывая большие куски и оставляя на хлебе клейкие следы больших чёрных пальцев.
Прохладный, медленно скользящий мимо мир пахнул шиповником и лавром.
Вагоны горбато залязгали на гребне; у стрелки угрюмо стоял стрелочник в смутном жёлтом свете будки, опасно примостившейся над обрывом.
Расставив локти на краю окна и задумчиво пережёвывая мясо, Том выпучился на стрелочника.
Они в жизни не обменялись ни единым словом.
Потом он молча повернулся и взял бутылку из-под молока, до половины наполненную холодным кофе, которую протянул ему кочегар.
Он запил еду большими спокойными булькающими глотками, точно епископ.
Подгнившее красное крыльцо дома номер восемнадцать по Вэлли-стрит, скользкое от жёлтой грязи, задрожало.
Сложенная вчетверо свежая газета, которую швырнул номер третий, шмякнулась о дверь и жёстко упала на ребро, точно небольшой брусок из лёгкого дерева.
В комнате за дверью Мей Корпенинг заворочалась во всей своей наготе, что-то одурманенно бормоча, и её тяжёлые медно-коричневые ноги медленным шёлком зашуршали в спёртом тепле постели.
Гарри Тагмен закурил «Кэмел» и глубоко втянул дым в свои мощные, пропитанные типографской краской лёгкие, наблюдая, как опускается талер печатной машины.
Его обнажённые по плечо руки были такими же мускулистыми, как его машины.
Он с удовольствием опустился в своё покорное скрипучее кресло и, откинувшись, небрежно просмотрел тёплый, душно пахнущий лист.
Пышный голубой дым медленно струился из его ноздрей.
Он отшвырнул лист.
— Чёрт! — сказал он.
— Ну и макет!
Бен, угрюмо хмурясь, спустился по лестнице и побрёл к холодильнику.
— Бога ради, Мак! — раздражённо крикнул он верстальщику, хмурясь под приподнятой крышкой. — Неужто у вас никогда ничего не бывает, кроме лимонада и кислого молока?
— А чего вам надо, чёрт подери?
— Я бы иногда не прочь выпить кока-колы.
Знаете, — добавил он язвительно, — старик Кэндлер всё ещё изготовляет её в Ачланте.
Гарри Тагмен бросил сигарету.
— Это известие ещё не дошло до них сюда, Бен, — сказал он.