— Придётся тебе подождать, пока не уляжется волнение по поводу капитуляции Ли.
Идём! — вдруг скомандовал он, вставая. — Заглянем в «Жирную ложку».
Он сунул свою большую голову в глубокую чашу умывальника и подставил под тёплую струю широкую шею и синевато-бледное нездоровое лицо человека, работающего по ночам, — сильное, суровое и насмешливое лицо.
Он намылил руки густой пузырчатой пеной — его мышцы медленно извивались, точно большие змеи.
Могучим баритоном участника квартета он запел:
Берегись!
Берегись!
Берегись!
Много смелых сердец глубина поглотила!
Так берегись!
Береги-ись!
Они со вкусом отдыхали в тёплой беспредельной усталости затихшей типографии; на втором этаже комнаты редакции, залитые зеленовато-жёлтым светом, раскинулись, точно расслабившиеся после работы люди.
Мальчишки-разносчики разошлись по своим маршрутам.
Помещение, казалось, дышало медленно и утомлённо.
Напоенный зарёй воздух овевал прохладой их лица.
Небо на горизонте становилось жемчужным.
Жизнь в сиреневом мраке пробуждалась странными резкими обломками.
Наполняя стуком копыт звонкую улицу, могучая гнедая кобыла миссис Гулдербилт тащила и тащила вперёд позвякивающий кремово-жёлтый фургон, уставленный по самый верх бутылками с густым, особо жирным дорогим молоком.
Возница, молодой деревенский парень со свежим цветом лица, благоухал запахом свежего пота и молока.
Восемь миль по росистым, звёздным полям и лесам Билтберна, высокие кирпичные ворота с английской сторожкой и — город.
В отеле
«Писга» напротив вокзала негромко скрипнула последняя дверь; крадущиеся шаги ночи смолкли; мисс Бернис Редмонд дала негру-швейцару восемь долларовых бумажек и решительно отправилась спать, распорядившись, чтобы её не будили до часу дня; маневровый паровоз стучал вагонами на путях; за билтбернским разъездом Том Клайн дал гудок, размеренный и печальный.
К этому времени номер третий разнёс сто сорок две из своих газет, — чтобы обойти остальные восемь домов Орлиного тупика, ему нужно было только подняться по скрипучим деревянным ступенькам на обрыве.
Он с тревогой поглядел на восток через раскинувшийся по горам и долам Негритянский квартал — за перевалом Бердсай небо было жемчужно-серым, и звёзды словно тонули в нём.
Времени осталось маловато, подумал он.
У него было мясистое лицо блондина — бледное, густо заросшее золотистым пушком.
Подбородок у него был длинный и толстый, срезанный к шее.
Он провёл языком по растрескавшейся выпяченной нижней губе.
Четырёхцилиндровый семиместный «хадсон» модели 1910 года с нарастающим ревом пьяно рванулся от тротуара перед вокзалом, вылетел на ровное протяжение Саут-Энд-авеню, где негры ещё спали, — тут обычно проводили состязания пожарные, — и помчался к городу со скоростью почти пятьдесят миль в час.
Вокзал тихо заворочался во сне: под пустыми навесами прокатывалось негромкое эхо, деловито стучали молотки по вагонным колёсам, по каменному полу зала ожидания металлически пощёлкивали каблуки.
Негритянка сонно выплеснула воду на каменные плиты и начала лениво и сумрачно водить по полу серой набухшей тряпкой.
Теперь была половина шестого.
Бен вышел из дома в сад в двадцать пять минут четвертого.
Ещё через сорок минут проснётся Гант, оденется и разведёт утренний огонь в камине и плите.
— Бен, — сказал Гарри Тагмен, когда они вышли из расслабившейся редакции, — если Джимми Дин ещё раз начнёт командовать в типографии, пусть ищут для своего поганого листка другого печатника.
Какого чёрта!
Я могу получить работу в «Атланта конститьюшен», как только захочу.
— А сегодня он приходил? — спросил Бен.
— Да, — ответил Гарри Тагмен. — И тут же ушёл.
Я сказал ему, чтобы он убирался наверх.
— Бога ради! — отозвался Бен.
— А что он сказал?
— Он сказал:
«Я же редактор!
Я редактор этой газеты». —
«А мне плевать, — сказал я, — будь вы хоть соплёй президента.
Если хотите, чтобы газета сегодня вышла, держитесь подальше от типографии».
И будьте покойны, он убрался!
В прохладном жемчужно-голубом сумраке они обогнули угол почтамта и пошли наискосок через улицу к закусочной «Юнида» № 3.
Это был узкий зал, в двенадцать футов шириной, втиснутый между оптическим магазином и сапожной мастерской, которую содержал грек.