Но пусть у кого-нибудь из них заболит живот, — добавил он с гордостью, — и вы увидите, как быстро они ко мне прискачут.
Верно, Бен? — спросил он, поворачиваясь к нему.
— Нет, только послушать! — сказал Бен, раздражённо смеясь, и погрузил в кружку острое лицо.
Его горечь наполнила закусочную жизнью, нежностью, красотой.
Они смотрели на него пьяными добрыми глазами — на его серое презрительное лицо и на отблеск улыбки одинокого демона.
— И я вам ещё кое-что скажу, — объявил Макгайр, тяжело поворачиваясь к Коукеру. — Если кого-нибудь из них придётся резать, вы увидите, кто этим займётся.
А как по-твоему, Бен? — спросил он.
— Чёрт побери, Макгайр, — сказал Бен.
— Если вы когда-нибудь соберётесь меня резать, уж я позабочусь, чтобы вы перед этим перестали выписывать кренделя.
— Идёмте, Хью, — сказал Коукер, толкая Макгайра под лопатку.
— Перестаньте гонять бобы по тарелке.
Ну-ка, сползайте или валитесь с этого проклятого табурета, мне всё равно.
Макгайр, погрузившись в пьяную задумчивость, бессмысленно уставился на свои бобы и вздохнул.
— Да идёмте же, дурень! — сказал Коукер, вставая. — У вас через сорок пять минут операция.
— О, бога ради! — сказал Бен, отрывая лицо от коричневой кружки. — Кто жертва?
Я пришлю цветы.
— …все мы рано или поздно, — пыхтел Макгайр сквозь припухшие губы.
— Богатые и бедные равно.
Сегодня жив, а завтра умер.
Не имеет значения… никакого значения.
— Ради всего святого! — раздражённо крикнул Бен Коукеру.
— Неужели вы позволите ему оперировать в таком виде?
Почему бы вам их просто не перестрелять?
Коукер оторвал сигару от длинного, малярийно усмехающегося лица.
— Но ведь он только немного разогрелся, сынок, — сказал он.
Перламутрово-жемчужный свет омывал край сиреневой темноты; границы света и темноты стежками ложились на горы.
Утро, как жемчужно-серый прилив, катилось по полям и склонам, быстро вливаясь в растворимую тьму.
Молодой доктор Джефферсон Спо остановил свой «бьюик» у тротуара и вылез, щегольски стягивая перчатки и отряхивая шёлковые лацканы смокинга.
Его раскрасневшееся от виски лицо с высокими скулами было красиво; прямогубый рот был жестоким и чувственным.
Его окружал ореол наследственного пота кукурузных полей — лишённый запаха, но телепатически явный; это был принаряженный горец, отполированный клубами и Пенсильванским университетом.
Четыре года, проведённые в Филадельфии, меняют человека.
Небрежно сунув перчатки в карман, он вошёл. Макгайр по-медвежьи соскользнул с табурета и сфокусировал на нём непослушные глаза.
После чего махнул им всем толстой рукой.
— Поглядите, пожалуйста, — сказал он.
— Может быть, кто-нибудь знает, что это такое?
— Это Перси, — сказал Коукер.
— Вы же знаете Перси Ван дер Гульда?
— Я всю ночь протанцевал у Хильярдов, — изящно сообщил Спо.
— Чёрт побери!
Эти новые лакированные туфли совсем изуродовали мне ноги.
Он сел на табурет и изящно выставил свои большие деревенские ноги, непристойно широкие и угловатые в бальных туфлях.
— Что он делал? — недоуменно переспросил Макгайр, обращаясь за пояснением к Коукеру.
— Он всю ночь протанцевал у Хильярдов, — жеманно сказал Коукер.
Макгайр пугливо заслонил ладонью опухшее лицо.
— Раздавите меня! — воскликнул он.
— Я виноградная гроздь.
Всю ночь танцевал у Хильярдов, ах ты, проклятая горная свинья!
Развлекался с девочками в Негритянском квартале, вот что ты делал.
Нас не проведёшь!
Их бычий хохот слился с перламутровой зарёй.