— Лакированные туфли! — сказал Макгайр.
— Изуродовали ему ноги!
Чёрт побери, Коукер, когда он десять лет назад явился в город, на нём и штанов-то не было.
Его пришлось повалить на спину, чтобы натянуть на него башмаки.
Бен сухо усмехнулся своему ангелу.
— Пару ломтиков поджаренного хлеба с маслом, и, пожалуйста, не слишком пересушенных, — вежливо сказал Спо раздатчику.
— Ты хотел сказать — свиных шкварок с просом, сукин ты сын.
Ты же вырос на солонине и кукурузных лепёшках.
— Мы для него уже слишком вульгарны и грубы, Хью, — сказал Коукер.
— Теперь, когда он начал напиваться в избранном обществе, его засыпают приглашениями.
О нём все такого высокого мнения, что он стал официальной повитухой всех беременных девственниц.
— Да, — сказал Макгайр. — Он их лучший друг.
Он помогает им опростаться.
И не только опростаться, но и снова забрюхатеть.
— Ну и что тут плохого? — спросил Спо.
— Мы ведь должны сохранять всё это в тесном семейном кругу, верно?
Их смех воем ворвался в нежную зарю.
— Разговор становится для меня слишком солёным, — сказал шутливо «Конь» Хайнс, вставая с табурета.
— Пожми-ка руку Коукеру прежде, чем ты уйдёшь, «Конь», — сказал Макгайр.
— Такого хорошего друга у тебя ещё никогда не было.
По-честному, ты должен был бы выплачивать ему авторские.
Свет, наполнивший теперь мир, был мягким и потусторонним, как свет, который наполняет подводные просторы Каталины, где плавают большие рыбы.
Полицейский Лесли Робертс в расстёгнутом мундире косолапо возник из подводного жемчужного света и остановился, горбя спину с ноющими почками. Тихонько помахивая позади себя дубинкой, он всунул исхудалое, налитое желчью лицо в открытую дверь.
— Вот вам и пациент, — шёпотом сказал Коукер. — Полицейский, страдающий запорами.
А вслух они все с большой сердечностью осведомились:
— Как поживаете, Лесс?
— Терпимо, терпимо, — меланхолично ответил полицейский и, такой же обвислый, как его усы, пошёл дальше, сплюнув в канаву большой комок мокроты.
— Ну, желаю вам доброго утра, господа, — сказал «Конь» Хайнс, собираясь уходить.
— Не забывайте, что я вам сказал, «Конь».
Будьте любезны с Коукером, вашим лучшим другом. — Макгайр ткнул большим пальцем в сторону Коукера.
Под тонким слоем добродушия гробовщик затаил обиду.
— Я понимаю это, — сказал он торжественно.
— Мы оба принадлежим к благородным профессиям — в час смерти, когда разбитый бурями корабль входит в тихую гавань, Всемогущий возлагает на нас особую миссию.
— «Конь"! — воскликнул Коукер.
— Какое красноречие!
— Священный обряд закрытия глаз, благолепного расположения членов и приготовление для погребения безжизненного вместилища отлетевшей души — таков наш высокий долг; нам, живущим, поручено излить бальзам на разбитое сердце Горя, утолить печаль вдовы, отереть слёзы сироты; это нам, живым, дано…
— Правительство народа, для народа и именем народа, — сказал Хью Макгайр.
— Да, «Конь», — сказал Коукер, — вы правы.
Я растроган.
И более того: мы делаем всё это даром.
Во всяком случае, — добавил он добродетельно, — я никогда не ставлю в счёт утоление печали вдовы.
— А как насчёт бальзамирования разбитого сердца Горя? — спросил Макгайр.
— Я сказал — «бальзам», — холодно заметил «Конь» Хайнс.
— Послушайте, «Конь», — сказал Гарри Тагмен, который слушал с большим интересом. — Вы ведь как будто уже произносили эту речь прошлым летом на съезде гробовщиков?
— Что было истиной тогда, остаётся истиной и теперь, — горько сказал «Конь» Хайнс и вышел из закусочной.
— Чёрт! — сказал Гарри Тагмен. — Мы его допекли.
Я думал, у меня кишка лопнет, доктор, когда вы проехались насчёт бальзамирования разбитого сердца Горя.
В эту минуту доктор Рейвнел остановил свой «хадсон» по ту сторону улицы у почтамта и быстро пошёл через мостовую, снимая на ходу кожаные перчатки.
Он был без шляпы, его серебристые аристократические волосы слегка растрепались; его хирургические серые глаза беспокойно вглядывались в толстые линзы очков.
У него было знаменитое, спокойное, глубоко серьёзное лицо, чисто выбритое, пепельное, худое, изредка озарявшееся умной улыбкой.