Пробуждённый, вытянувшийся, настороженный, кутая в одеяло жилистые ноги, он слушал протестующие приглашения кур.
Они, пошатываясь, поднимались из тёплой пыли, встряхивая толстые оперённые тела — протестующие, но довольные.
Для меня.
И земля и лозы.
Влажная новая земля, распадающаяся под плугом на ломти, как нарезанная свинина.
Или как вода под носом корабля.
Набухшая почва, чисто рассечённая лопатой и вывернутая, как плоть.
Или земля, осторожно разрыхленная мотыгой у корней вишни.
Земля приемлет моё семя.
Для меня — огромные листья салата.
Набухшая, полная сока сейчас, точно женщина.
Толстая лоза… а в августе тяжёлые бесчисленные гроздья… Как там?
Точно молоко из груди.
Или кровь из жилы.
Питает и откармливает их.
Всю ночь облетали цветки.
Скоро придёт пора «белой восковки».
Зелёные яблоки в конце мая.
Ветки июньской яблони Айзекса нависают над моей землёй.
Грудинка и печёные недозрелые яблоки.
Раздразнив в себе острый голод, он подумал о завтраке.
Он аккуратно откинул простыню, повернулся по дуге, сел и спустил белые, уже в чём-то немощные ноги на пол.
Осторожно ступая, он подошёл к своей кожаной качалке и надел чистые белые носки.
Потом стянул через голову ночную рубашку и увидел в зеркале на комоде своё огромное костлявое тело, жилистые руки и плоско-мускулистую грудь.
Его живот отвисал.
Он быстро просунул белые дряблые икры в спавшиеся кальсоны, развёл плечи, поправляя нижнюю рубашку, и застегнул её.
Затем шагнул в просторные, скульптурно-тяжёлые брюки и надел мягкие башмаки без шнурков.
Вдевая руки в подтяжки, он вышел в кухню, и через три минуты в плите уже деловито трещали сосновые поленья, облитые керосином.
В свежей бодрости весеннего утра он ощущал себя живым и полным энергии.
За перевалом Бердсай в росистом изобилии Долинки Лунна судья Уэбстер Тейлоу, почтенный, преуспевающий и аристократичный юрист большой корпорации (удалившийся от дел, но иногда ещё консультирующий), встал в густом ореховом сумраке своей спальни и сквозь тёмные стёкла очков, которым его длинное, тонкое, презрительное лицо было обязано ещё одним, венчающим преимуществом перед чернью, с одобрением заметил, что один из его деревенских пентюхов идёт с третьего луга с полным ведром парного молока, другой в юных отблесках солнца точит серп, а третий, по примеру своего более разумного товарища — коня, пятясь, медленно закатывает бричку в сарай.
Он с одобрением смотрел, как его сын, молодой мулат, ленивой кошачьей пробежкой пересёк лужайку, с удовлетворением отметив про себя изящество и быстроту его движений, стройную округлую силу его торса, его мелкокостную упругость.
И великолепную форму умной головы, живые чёрные глаза, чуткий овал лица и красивый медно-смуглый отлив кожи.
Вылитый знатный испанец.
Quod potui perfeci.
Быть может, благодаря такому слиянию мужчины нравятся мужчинам.
Тростниковые свирели у реки, храм музы и снова — священная роща.
Почему бы и нет?
Как в этой маленькой долине.
И я в Аркадии живал.
Он на секунду снял очки и поглядел на злобно обвисшее веко левого глаза и на большую шутовскую бородавку на щеке под ним.
Тёмные очки создавали впечатление, будто на нём надета полумаска; они накладывали штрих неразгаданной тайны на его тонкое, чувственное, тревожаще умное лицо.
Тут вошёл слуга-негр и доложил, что ванна готова.
Он стянул длинную лёгкую ночную рубашку со своего бесноватого фицсиммоновского тела и бодро опустился в чуть тёплую воду.
Потом в течение десяти минут его на длинном столе тёрли, скребли и мяли могучие упругие руки негра.
Он надел свежее бельё и только что отглаженный чёрный костюм.
Небрежно завязав чёрный шнурок под широкой полосой крахмального воротничка, он наглухо застегнул на своей длинной прямой фигуре сюртук, доходивший ему до колен.
Из коробки на столе он взял папиросу и закурил.
За деревьями по извилистой дороге, которая вела от города к перевалу, жестяно подпрыгивая, пронёсся маленький дешёвый автомобиль.
В нём сидели два человека.
Его лицо ожесточилось, он смотрел, как автомобиль в клубах пыли мелькнул мимо его ворот.