Женщины срывали драгоценные кольца с пальцев, жемчужные ожерелья с шеи, хризантемы, гиацинты, тюльпаны и маргаритки с дорогих корсажей, а модно одетые мужчины в бенуаре ларьков швыряли помидоры, салат, молодой картофель, свёклу, свиные мослы, рыбьи головы, мидии, бифштексы и свиную колбасу.
Между ларьками расхаживали содержательницы алтамонтских пансионов, вынюхивая и высматривая выгодные покупки.
Рост и возраст у них был разный, но всех их отличала решимость торговаться до конца и воинственно сжатые губы.
Они рылись в рыбе и овощах, царапали кочны капусты, взвешивали на ладони луковицы, ощипывали салат.
Только зазевайся, тебя обдерут как липку.
А если довериться ленивой черномазой транжирке, она изведёт зря припасов больше, чем настряпает.
Они сурово посматривали друг на друга с каменными лицами — миссис Баррет из «Гросвенора» на миссис Невил из «Глен-Вью»; миссис Эмблер из «Колониал» на мисс Мейми Физерстоун из «Рейвенкреста»; миссис Ледбеттер из «Бельведера"…
— Я слышала, у вас все комнаты сданы, миссис Колумен? — сказала она вопросительно.
— О, у меня они всегда сданы, — ответила миссис Колумен.
— Мои жильцы все постоянные. Не терплю возиться с транзитными, — добавила она надменно.
— Конечно, — ядовито сказала миссис Ледбеттер, — я могла бы в любой день набить свой дом до отказа лёгочниками, которые прикидываются, будто у них ничего нет, но я не желаю.
Как я на днях сказала…
Миссис Михайлов из «Оуквуда» на миссис Джарвис из «Уэверли»; миссис Коуэн из «Риджмонта» на…
Город великолепно приспособлен к обслуживанию огромной и непрерывно растущей толпы туристов, которая заполняет Столицу Гор в хлопотливые месяцы с июня по сентябрь.
Вдобавок к восьми роскошным отелям в торговой палате в 1911 году было зарегистрировано более двухсот пятидесяти частных гостиниц, пансионов и санаториев, которые все служили нуждам тех, кто приезжал в город по делам, в поисках развлечений или ради здоровья.
Задержите их багаж на вокзале.
В эту минуту номер третий, закончив разноску, тихонько поднялся на грязное крыльцо дома на Вэлли-стрит, еле слышно постучал в дверь, бесшумно открыл её и на ощупь пробрался сквозь чёрный миазмический воздух к кровати, на которой лежала Мей Корпенинг.
Она одурманенно что-то пробормотала, когда он дотронулся до неё, повернулась к нему и в полусне чувственно притянула его к себе, обхватив крупными медно-коричневыми руками.
Том Клайн, весь в смазке, затопал по крыльцу своего дома на Бартлетт-стрит, помахивая жестяным ведёрком; Бен и Гарри Тагмен вернулись в типографию, а Юджин в задней комнате на Вудсон-стрит, внезапно разбуженный мощным воплем Ганта, донёсшимся с нижней ступеньки лестницы, на мгновение окунул лицо в видение порозовевшего голубого неба и нежных лепестков, которые медленно падали по направлению к земле.
15
Горы были его хозяевами.
Они замыкали жизнь.
Они были чашей реальности вне роста, вне борьбы и смерти.
Они были для него абсолютным единством в гуще вечной перемены.
Лица из прошлого с глазами привидений брезжили в его памяти.
Он вспоминал корову Свейна, Сент-Луис, смерть, себя в колыбели.
Он привидением преследовал самого себя, пытаясь на миг восстановить то, частью чего был прежде.
Он не понимал перемены, он не понимал роста.
Он глядел на себя — младенца на фотографии, висевшей в гостиной, — и отворачивался, изнемогая от страха и от усилия коснуться, удержать, схватить себя хотя бы на мгновение.
И эти бестелесные фантомы его жизни возникали с ужасающей чёткостью, со всей сумасшедшей близостью видения.
То, что миновало пять лет назад, оказывалось совсем близко — только протянуть руку, и в этот миг он переставал верить в собственное существование.
Он ждал, что кто-нибудь его разбудит; он слышал могучий голос Ганта под обременёнными лозами, сонно глядел с крыльца на яркую низкую луну и послушно шёл спать.
Но оставалось всё, что он помнил о бывшем прежде, и всё «что если бы…». Причина непрерывно переходила в причину.
Он слышал призрачное тиканье своей жизни; мощное ясновиденье, необузданное шотландское наследие Элизы, пылающим обращённым назад лучом пронизывало все призрачные годы, выискивая среди теней прошлого миллионы проблесков света, — маленькая железнодорожная станция на заре, дорога в сумерках, уходящая в сосновый лес, смутный огонёк в хижине под виадуком, мальчик, который бежал среди скачущих телят, лохматая грязнуха в рамке двери с табачной жвачкой, прилипшей к подбородку, осыпанные мукой негры, разгружающие мешки из товарных вагонов у склада, человек за рулём ярмарочного автобуса в Сент-Луисе, прохладногубое озеро на заре.
Его жизнь свёртывалась кольцами в буром сумраке прошлого, точно скрученный двойной электрический провод; он давал жизнь, связь и движение этим миллионам ощущений, которые Случайность, утрата или обретение мига, поворот головы, колоссальный и бесцельный напор непредвиденного бросали в пылающий жар его существа.
Его сознание в белой живой ясности выбирало эти точки опыта, и призрачность всего остального становилась из-за них ещё более ужасной.
Так много ощущений, возвращавшихся, чтобы распахнуть томительные панорамы фантазии и воображения, было выхвачено из картин, проносившихся за окнами поезда.
И всё это поражало его благоговейным ужасом — жуткое сочетание неизменности и перемены, страшный миг неподвижности, помеченный вечностью, в котором и наблюдатель и наблюдаемый, стремительно летящие по жизни, казались застывшими во времени.
Был миг, повисший вне времени, когда земля не двигалась, поезд не двигался, грязнуха в дверях не двигалась, он не двигался.
Точно бог резко поднял свою дирижёрскую палочку над бесконечной музыкой морей, и вечное движение замерло, повисло во вневременной структуре абсолюта.
Или же — как бывает в кинофильмах, демонстрирующих движения ныряльщика или лошади, берущей барьер, — движение вдруг окаменевает в воздухе и неумолимое завершение действия приостанавливается.
Затем, доканчивая свою параболу, подвешенное тело падает в бассейн.
Но эти пылавшие в нём образы существовали без начала и конца, без обязательной протяжённости во времени.
Зафиксированная вовне времени грязнуха исчезла зафиксированной, без момента перехода.
Ощущение нереальности возникало из времени и движения — потому что он представлял себе, как эта женщина, когда поезд прошёл, вернулась в дом и взяла чайник с углей очага.
Так жизнь оборачивалась тенью, живые огни вновь становились призраками.
Мальчик среди телят.
Где после?
Где теперь?
Я, думал он, часть всего, чего я коснулся и что коснулось меня, — того, что, не имея для меня существования, кроме полученного от меня же, стало не тем, чем было, приобщившись тому, чем я был тогда, а теперь вновь изменилось, сливаясь с тем, чем я являюсь теперь, а это, в свою очередь — завершение того, чем я постепенно становился.