Его орлы улетали прочь; холодный рассудок подсказывал ему, что он — сумасшедший, играющий в Цезаря.
Он выворачивал шею вбок и закрывал лицо руками.
16
Весна была в разгаре.
К полудню солнце источало мягкую дремотность.
Тёплые порывы ветра еле слышно посвистывали под карнизами, молодая трава гнулась, мерцали маргаритки.
Он неловко уперся высокими коленями в нижнюю доску парты и ушёл в томительные грёзы.
Впереди в соседнем ряду Бесси Барнс усердно писала, выставив напоказ полную ногу в шёлковом чулке.
Распахни предо мной врата восторга.
Позади неё сидела девочка по имени Руфь, черноволосая, с молочно-белой кожей и глазами, кроткими, как её имя, с аккуратным пробором в густых тёмных волосах.
Он грезил о бурной жизни с Бесси и о позднейшем духовном возрождении, о чистой и святой жизни с Руфью.
Однажды после большой перемены учителя собрали их — всех учеников трёх старших классов — и повели в актовый зал на втором этаже.
Они были возбуждены и тихо переговаривались — их никогда не водили наверх в такое время.
Довольно часто в коридорах начинали трезвонить звонки, они быстро строились и организованно, парами выходили на улицу.
Это были пожарные учения.
Им они нравились.
Один раз они очистили здание за четыре минуты.
Но теперь было что-то новое.
Они вошли в зал и расселись по рядам, отведённым для каждого класса. Они садились так, чтобы каждый второй стул был свободен.
Секунду спустя дверь кабинета директора слева — где секли младших учеников — открылась, и вышел директор.
Он прошествовал по боковому проходу и бесшумно поднялся на эстраду.
Он начал говорить.
Это был новый директор.
Молодой Армстронг, который так изящно нюхал цветок, посещал Дейзи и однажды чуть не высек Юджина за грязные стишки, ушёл от них.
Новый директор был старше.
Ему было лет тридцать восемь.
Это был сильный, довольно грузный человек ростом почти в шесть футов; вырос он в большой семье на ферме в Теннесси.
Его отец был беден, но помог своим детям получить образование.
Всё это Юджин уже знал, потому что директор долго беседовал с ними по утрам и указывал, какими преимуществами они пользуются, тогда как он в своё время был их лишён.
Он приводил себя в пример с некоторой гордостью.
И он шутливо, но настойчиво уговаривал маленьких мальчиков «не брести скотиной в стаде, а героем быть в борьбе».
Это были стихи. Это был Лонгфелло.
У директора были плотные могучие плечи, неуклюжие белые руки, все в узлах комкастых деревенских мышц — Юджин один раз видел, как он рыхлил мотыгой землю на школьном дворе, где каждому из них было велено посадить по деревцу.
Этими мышцами он обзавёлся на отцовской ферме.
Мальчики говорили, что бьёт он очень больно.
Он ходил неловкой крадущейся походкой — неуклюжей и смешной, это верно, но он возникал у вас за спиной прежде, чем вы успевали заметить его приближение.
Отто Краузе прозвал его «Подлым Иисусиком».
Отпетым кличка пришлась по вкусу.
Юджина она несколько шокировала.
У директора было белое, восковой прозрачности лицо с широкими плоскими щёками, как у Пентлендов, бледный нос, чуть более окрашенный по сравнению с остальным лицом, и тонкогубый, слегка изогнутый рот.
Волосы у него были жёсткие, чёрные и густые, но он их коротко стриг, не давая им отрастать.
У него были сухие ладони, короткие сильные пальцы, всегда покрытые слоем мела.
Когда он проходил мимо, Юджин ощущал запах мела и школы — его сердце холодело от волнения и страха.
Плоть директора купалась в святости мела и школы.
Он был тем, кто может прикасаться, но к кому прикасаться нельзя, тем, кто может бить, но кого бить нельзя.
Юджин рисовал в воображении страшные картины сопротивления, вздрагивая от ужаса, когда представлял себе жуткие последствия ответного удара — что-то вроде молний из десницы господней.
И он осторожно оглядывался по сторонам — не заметил ли кто-нибудь чего-нибудь.
Фамилия директора была Леонард.
Каждое утро после десятиминутной молитвы он произносил перед детьми длинные речи.
У него был высокий громкий деревенский голос, который часто смешно замирал; он легко погружался в задумчивость, умолкал на середине фразы, рассеянно смотрел куда-то с открытым ртом и оглушённым выражением, а потом возвращался к теме беседы с бессмысленным растерянным смешком.