Такого безмятежного, такого страстного лица ему никогда не приходилось видеть.
Цвет кожи у неё был нездоровый, с мёртвым пепельным оттенком; и под этой кожей легко прослеживалось тонкое строение лицевых костей, однако виски и скулы не были обтянуты, как бывает у умирающих, — где-то этот процесс остановился.
Ей удалось настолько вернуться назад, что весы болезни и выздоровления пришли в хрупкое равновесие.
Она должна была измерять заранее каждое своё действие.
Прямая линия носа и длинный точёный подбородок придавали её худому лицу проницательность и решительность.
Под желтоватой, чуть изрытой кожей щёк и вокруг губ время от времени начинали подергиваться исхлёстанные нервные центры, слегка морща кожу, но не искажая и не уничтожая страстной, спокойной красоты, которая непрерывно изливалась изнутри.
Это лицо, постоянное поле битвы, почти всегда было спокойным, но всегда отражало непрестанную борьбу и победу скрытой в ней безмерной энергии над тысячью дьяволов истощения и усталости, которые пытались разорвать её в клочья.
Ей неизменно была присуща эпическая поэзия красоты и отдохновения, рождённых борьбой, — он никогда не переставал чувствовать, что она крепко сжимает в руке поводья своего сердца, что в этой руке собраны все перенапряжённые струны и сухожилия того распада, который размечет и рассоединит её члены, едва она расслабит хватку.
Он чувствовал, что стоит великой волне мужества выплеснуться из неё до конца, как она буквально физически рассыплется в прах.
Она была подобна какому-нибудь великому полководцу, прославленному, невозмутимому, раненному насмерть, который, зажимая пальцами рассечённую артерию, на час задерживает уходящую жизнь и ведёт битву дальше.
Волосы у неё были жёсткие, тускло-каштановые, довольно густые, слегка тронутые сединой — они были аккуратно разделены прямым пробором и стянуты на затылке в тугой узел.
Всё в ней было очень чистым — как выскобленный кухонный стол. Когда она взяла его руку, он почувствовал нервную силу её пальцев и заметил, какими чистыми и выскобленными были её худые, чуть мозолистые руки.
И если теперь он ещё замечал её худобу, то лишь как знак её очищения — он ощущал себя в единении не с болезнью, а с величайшим здоровьем, какого он ещё никогда прежде не видел.
Она пробуждала в нём высокую музыку.
Его сердце возликовало.
— Это, — сказал мистер Леонард, ласково поглаживая его поперёк почек, — мистер Юджин Гант.
— Ну, сэр, — сказала она тихим голосом, в котором звенела натянутая струна, — я рада познакомиться с вами.
Этот голос таил в себе то тихое удивление, которое он иногда слышал в голосах людей, столкнувшихся с каким-нибудь странным событием или совпадением, выходившим, казалось, за пределы жизни, за пределы природы, — ноту принятия на веру; и внезапно он понял, что вся жизнь представляется этой женщине вечно странной, что она заглядывает прямо в красоту, тайну и трагедию людских сердец и что он кажется ей красивым.
Её лицо потемнело от странной страстной жизненной силы, которая не оставляла следа, которая жила в ней бестелесно, как сама жизнь; её карие глаза стали чёрными, словно сквозь них пролетела птица и оставила в них тень своих крыльев.
Она увидела его маленькое потустороннее лицо, странно пылающее над длинным костлявым телом, она увидела прямые худые голени, большие ступни, неуклюже повёрнутые внутрь, пятна пыли на чулках у колен и худые руки с большими кистями, нелепо достающие ниже края дешёвой, плохо сидящей куртки; она увидела сутулую линию худых плеч, спутанные густые волосы — и не засмеялась.
Он поднял к ней лицо, как узник, узревший свет дня, как истомлённый мраком человек, который купается в огромном озере зари, как слепой, который ощущает на своих глазах раскалённую добела сердцевину и сгусток необорного блеска.
Его тело впивало её великий свет, как умирающий от голода, выброшенный на необитаемый остров моряк впивает дождь, — он закрыл глаза и подставил себя этому великому свету, а когда открыл их, то увидел, что её глаза засияли и увлажнились.
И тут она засмеялась.
— Мистер Леонард, — сказала она, — подумать только!
Он же почти с вас ростом.
Ну-ка, стань вот так, мальчик, а я смерю.
Она ловкими руками поставила их спина к спине.
Мистер Леонард оказался выше Юджина на два-три дюйма.
Он визгливо заржал.
— Ну и мошенник! — сказал он.
— Экий мальчишка!
— Сколько тебе лет? — спросила она.
— В будущем месяце исполнится двенадцать, — сказал он.
— Нет, вы только подумайте! — воскликнула она удивлённо.
— Но вот что, — добавила она, — нам нужно нарастить мясо на эти кости.
Так оставаться не может.
Мне не нравится, как ты выглядишь.
Она покачала головой.
Он испытывал неловкость, тревогу и подспудное раздражение.
Его всегда смущало и пугало, когда ему говорили, что он «слабенький», — это больно уязвляло его гордость.
Она увела его в большую комнату налево, которая служила гостиной и библиотекой.
Она следила за тем, как загорелось его лицо, когда он увидел полторы-две тысячи книг, расставленных по полкам в разных местах.
Он неуклюже уселся на плетёный стул у стола и подождал, пока она не вернулась с тарелкой бутербродов и высоким стаканом простокваши, которой он никогда до тех пор не пробовал.
Когда он кончил есть, она подвинула стул ближе к нему и села.
Перед этим она отослала Леонарда заняться делом на птичьем дворе; они слышали, как он там время от времени властным деревенским голосом покрикивает на живность.
— Ну, скажи мне, мальчик, что ты читал? — спросила она.
Он хитро пробрался через пустыни печатных страниц, называя своими любимыми те книги, которые, как он чувствовал, она должна одобрить.
А так как он прочёл всё — и хорошее и дурное, — что было в городской библиотеке, список получился внушительный.
Иногда она останавливала его и начинала подробнее расспрашивать про какую-нибудь книгу, и он красочно излагал содержание с такой блистательной верностью деталей, что она была полностью удовлетворена.
Она была взволнована и обрадована — она сразу же увидела, как щедро сможет утолить эту сжигающую жажду знаний, житейского опыта, мудрости.