А он внезапно познал радость повиновения: буйные бестолковые блуждания, охота вслепую, обманутое, отчаянное стремление теперь получали оснастку, компас, руководство.
Путь в Индию, которого прежде ему никак не удавалось найти, будет теперь проложен для него по карте.
Перед его уходом она дала ему толстый том в девятьсот страниц, пронизанный одушевлёнными изображениями любви и битв той эпохи, которая нравилась ему больше всего.
И в полночь он был глубоко погружён в судьбу человека, который убил медведицу, сжёг ветряную мельницу, был грозой разбойников, — в многообразие жизни на дорогах и в харчевнях средневековья, куда его увлёк мужественный и красивый Жерар, семя гения, отец Эразма.
Юджину казалось, что ничего лучше «Монастыря и очага" он никогда не читал.
«Алтамонтский лицей» был самым дерзким замыслом их жизни.
Леонард надеялся теперь достичь всех неосуществившихся успехов, о которых мечтал в молодости.
Для него эта школа означала независимость, власть, влияние и, как он рассчитывал, благосостояние.
Для неё же само преподавание уже несло в себе свою великую награду — оно было её лирической музыкой, её жизнью, миром, в котором она лепила красоту из благодарного материала, владыкой её души, дарившим ей духовную жизнь, пока он сокрушал её тело.
В жестокий вулкан мальчишеского сознания впархивали, трепеща крылышками, недолговечные бабочки — его идолы, — чтобы после странного брачного танца превратиться в пепел.
Одного за другим безжалостные годы свергали в небытие его богов и героев.
Что оправдало надежды?
Что выдержало бичи взросления и памяти?
Почему так потускнело золото?
Казалось, всю его жизнь его страстная привязанность отдавалась людям — и принадлежала образам; жизнь, на которую он опирался, таяла под его тяжестью, и, поглядев, он обнаруживал, что обнимает статую; но победоносной реальностью в его полном теней сердце оставалась она — первой пролившая свет на его слепые глаза, первой приютившая скрытую капюшоном бездомную душу.
Она осталась.
О, смерть в жизни, превращающая наших людей в камень!
О, перемена, стирающая в ничто наших богов!
Но если хоть кто-то живёт и дальше под пеплом всепожирающих лет, не пробудится ли этот прах, не воскреснет ли мёртвая вера, не узрим ли мы вновь бога, как некогда в час утра на горе?
Кто идёт с нами среди холмов?
17
Следующие четыре года своей жизни Юджин провёл в школе Леонарда.
На фоне тусклого ужаса «Диксиленда», на фоне тёмной дороги боли и смерти, по которой уже шло под уклон огромное тело Ганта, на фоне неизбывного одиночества и плена его собственной жизни, томивших его, словно голод, эти четыре года в школе Леонарда сверкали золотыми яблоками.
От Леонарда он получил немного — серый поход по безводным пустыням латинской прозы: сначала трудная, жёсткая, бессмысленная рекогносцировка среди правил грамматики, которая бесцельно напугала его и сбила с толку, так что в течение многих лет он питал болезненную неприязнь к синтаксису и нелепое предубеждение против законов, по которым был построен язык.
Затем — год, посвящённый изучению мускулистой, чистой чёткости Цезаря, великолепной структуры стиля, — исчерпывающая последовательность, скелетная точность, омертвляемые ежедневными дроблениями на бесформенные куски, нудным грамматическим разбором, неуклюжими штампами педантичного перевода:
«Сделав всё, что было необходимо, и время года будучи благоприятным для ведения войны, Цезарь начал приводить свои легионы в боевой порядок».
Тёмный калейдоскоп войны в Галлии, удар римского копья, пронзающий кожаный щит, советы варваров в лесах, гордый лязг триумфа — всё то, что могло бы возникнуть в рассказе великого реалиста благодаря преображающей страсти, которую великий учитель умеет вложить в свой труд, тут отсутствовало.
А вместо этого колеса тяжело и ровно катились по твёрдым рельсам методики и памяти.
Двенадцатого марта, прошлый год — на три дня позже.
Cogitata.
Причастие ср. р. мн. ч., употреблённое в качестве существительного.
Quo употреблено вместо ut для выражения цели, так как далее следует сравнительная степень.
Восемьдесят строк на завтра.
Они потратили томительное столетие — целых два года на этого скучного сухаря, Цицерона.
«De Senectute»,
«De Amititia", Вергилия они обошли сторонкой, потому что Джон Дорси Леонард был плохим моряком и вергильевские плаванья по морям его смущали.
Он ненавидел географические исследования.
Он побаивался путешествий.
В будущем году, сказал он.
И великие имена: Овидий, владыка эльфов и гномов, вакхический флейтист, «Amores", Лукреций81, полный грома волн.
«Nox est perpetua".
— А? — протянул мистер Леонард, начиная бессмысленно смеяться.
Он от подбородка до колен пестрел меловыми отпечатками пальцев.
Стивен («Папаша») Рейнхарт тихонько наклонился и воткнул перо в левую ягодицу Юджина Ганта.
Юджин охнул.
— Да нет, — сказал мистер Леонард, поглаживая подбородок.
— Это другая латынь.
— А какая? — не отступал Том Дэвис.
— Труднее, чем Цицерон?
— Ну, — неуверенно сказал мистер Леонард, — не такая.