— Чепуха, мистер Леонард, — сказал
«Папаша» Рейнхарт.
— Вы что же, будете со своими работниками по-латыни разговаривать?
— Эгибус хочубус початкобус кукурузыбус, — сказал Том Дэвис с громким хохотом.
Мистер Леонард засмеялся с рассеянным одобрением.
Это была его собственная любимая шутка.
— Это тренирует ум и готовит его к разрешению любых проблем, — сказал он.
— Следовательно, по-вашему, выходит, — сказал Том Дэвис, — что водопроводчик, который учил греческий, будет лучше водопроводчика, который его не учил.
— Да, сэр, — ответил мистер Леонард, энергично встряхивая головой. — Именно так я и считаю.
И, довольный, он присоединил к их весёлому смеху булькающий слюнявый смешок.
Тут он шёл проторенным путём.
Они втягивали его в длинные споры — за завтраком он убедительно размахивал куском поджаренного хлеба, вежливо выслушивал все возражения и с исчерпывающей обстоятельностью доказывал связь греческого языка с бакалейным делом.
Великий ветер Афин совсем его не коснулся.
О тонком и чувственном уме греков, об их женственном изяществе, о конструктивной силе и сложности их интеллекта, о неуравновешенности их характера и об архитектонике, сдержанности и совершенстве их форм он не говорил ничего.
Американский колледж дал ему возможность что-то уловить в великой структуре архитектурнейшего из языков, он чувствовал скульптурное совершенство такого слова, как ??????os, но его мнения отдавали запахом мела, классной комнаты и очень плохой лампы — греческий язык был хорош потому, что он был древним, классическим и академическим.
Запах Востока, тёмная волна Востока, которая вздымалась в его глубинах, принося в жизнь поэтов и воинов что-то извращённое, злое, пышное, были так же далеки от его жизни, как Лесбос.
Он просто был рупором формулы, в которой он не сомневался, хотя по-настоящему в неё не веровал.
??? ???? ??? ??? ???? ????????.
Историю и математику им преподавала сестра Джона Дорси — Эми.
Это была могучая женщина ростом в пять футов десять дюймов, и весила она сто восемьдесят пять фунтов.
У неё были очень густые чёрные волосы, прямые и лоснящиеся, и очень чёрные глаза, придававшие её лицу выражение тяжёлой чувственности.
Толстые руки до локтя покрывал лёгкий пушок.
Она не была жирной, но туго затягивалась в корсет, и её тяжёлые плечи вздувались под прохладной белизной блузки.
В жару она обильно потела — под мышками на блузках расплывались большие влажные пятна; зимой, когда она грелась у огня, вокруг неё распространялся возбуждающий запах мела и крепкий приятный запах здорового животного.
Как-то зимой Юджин, пробегая по задней продуваемой ветром веранде, заглянул в её комнату, когда её маленькая племянница, выходя, широко распахнула дверь.
Она сидела перед огнём, пляшущим над кучей раскалённых углей, надевая чулки после ванны.
Он как завороженный уставился на её широкие красные плечи, на её крупное тело, чистое и парное, как у зверя.
Она любила огонь и волны тепла — в сонном бдении она сидела у печки, расставив ноги, и впивала жар; её могучая земная сила была более тяжёлой и чувственной, чем у её брата.
Поглаживаемая медленным щекочущим теплом, она медленно улыбалась всем ученикам с равнодушной ласковостью.
Её не навещал ни один мужчина — она, как заводь, жаждала губ.
Она никого не искала.
С ленивой кошачьей теплотой она улыбалась всему миру.
Математику она преподавала хорошо — числа были у неё в крови.
Она лениво брала их грифельные доски, лениво проверяла вычисления, улыбаясь добродушно и презрительно.
За её спиной Дюрант Джервис страстно стонал на ухо Юджину и эротически извивался, яростно ухватившись за крышку парты.
В конце второго года приехала сестра Шеба со своим чахоточным мужем — семидесятитрёхлетним трупом с пятнышками крови на губах.
Они сказали, что ему сорок девять — что его состарила болезнь.
Это был высокий человек, в шесть футов три дюйма ростом, с длинными отвислыми усами, восковой и истаявший, как мандарин.
Он писал картины — импрессионистическими широкими мазками: овцы на вересковых холмах, рыбачьи лодки у причалов с тёплой красной смутностью кирпичных домов на заднем плане.
Старый город Глостер, Марблхед, рыбаки Кейп-Кода, храбрые капитаны: вкусные просоленные имена возникали, пропитанные запахом смолёных канатов, гниющих на солнце сухих головок трески, раскачивающихся лодок, почти до бортов полных выпотрошенной рыбы, крепким лонным запахом моря в гаванях и спокойной задумчивой пустотой на лице моряка — знаком того, что он повенчан с океаном.
Как выглядят волны на заре весной?
Холодные чайки спят на перине ветра.
Но небо розово.
Они смотрели, как восковой мандарин, пошатываясь, три раза прошёл по дороге вперёд и назад.
Была весна, в высоких деревьях шумел свежий южный ветер.
Мандарин брёл за палкой, которую ставил перед собой голубоватой чахоточной рукой.
Глаза у него были голубые и бледные, словно он утонул.
У Шебы было от него два ребёнка — девочки.
Два экзотических нежных цветка, чёрные и молочно-белые, такие же странные и прелестные, как весна.
Мальчики, изнывая от любопытства, вслепую искали отгадки.