— Он, пожалуй, мужчина покрепче, чем скажешь по виду, — заметил Том Дэвис.
— Младшей ведь три года, не больше.
— Он не так стар, как кажется, — сообщил Юджин.
— Он похож на старика, потому что болен.
А так ему всего сорок девять лет.
— А ты откуда знаешь? — спросил Том Дэвис.
— Так сказала мисс Эми, — простодушно ответил Юджин.
«Папаша» Рейнхарт, склонив голову набок, поглядел на Юджина и кончиком языка ловко передвинул жвачку к другой щеке.
— Сорок девять! — сказал он. — Показался бы ты доктору, мальчик.
Он стар, как господь бог.
— Она сказала — сорок девять, — упрямо настаивал Юджин.
— Ещё бы она не сказала! — возразил
«Папаша» Рейнхарт.
— Или, по-твоему, они будут болтать про это направо и налево?
Ведь у них же тут школа!
— Сынок, ну и глуп же ты! — объявил Джек Чэндлер, которому раньше такой оборот дела и в голову не приходил.
— Чёрт! Ты же у них ходишь в любимчиках.
Они знают, что ты поверишь любым их басням, — сказал Джулиус Артур.
«Папаша» Рейнхарт внимательно оглядел его, а потом покачал головой, словно признал безнадёжным.
Они смеялись над его верой.
— Ну, а если он такой старый, — сказал Юджин, — так почему старушка Леди Леттимер вышла за него?
— Да потому, конечно, что никого другого ей подцепить не удалось, — ответил
«Папаша» Рейнхарт, раздражённый таким тугодумием.
— Как по-вашему, ей приходилось его поддерживать? — с любопытством спросил Том Дэвис.
И все молча задумались над этим.
А Юджин, когда он видел, как две очаровательные девочки лепестками падали на тяжёлую грудь своей матери, когда он видел, как восковой художник делает последние пошатывающиеся шажки к смерти, и слышал, как Шеба мощным голосом срезает разговор в самом начале и принимается в буйном бурлеске излагать свои мнения, вновь вставал в тупик перед неразрешимой загадкой: из смерти — жизнь, из грубой сырой земли — цветок.
Его вера была выше убеждения.
Разочарование приходило так часто, что в нём зародилась горькая подозрительность, временами переходившая в насмешливость — злобную, грубую, жестокую и язвящую, которая жалила только больнее из-за его собственной боли.
Бессознательно он начал творить в себе собственную мифологию, которая была ему ещё дороже оттого, что он понимал её ложность.
Смутно, отрывочно он начинал ощущать, что не ради истины должны жить люди — творческие люди, — а ради лжи.
По временам его прожорливый, ненасытный мозг словно вырывался из-под его власти — это была страшная птица, чей клюв погружался в его сердце, чьи когти терзали его внутренности.
И этот никогда не спящий демон парил над добычей, кружил над ней, стремительно кидался на неё и вновь взмывал, и, уже улетев, внезапно возвращался с торжествующей злобой, и всё, что Юджин одел в одежды чуда, оказывалось ободранным, низким и пошлым.
Но он с надеждой видел, что это его ничему не учит — то, что оставалось, было фольгой и золотом.
И его язык язвил так больно потому, что его сердце так много верило.
Безжалостный мозг лежал, свернувшись, готовый к удару, как змея, — и видел каждый жест, каждый быстрый взгляд, дешёвые подпорки обмана.
Но этих людей он поместил в мире, свободном от человеческих ошибок.
Он распахнул одно окошко своего сердца перед Маргарет — они вместе вступили в священную рощу поэзии, но тёмные желания и грёзы о прекрасных телах, но убожество, пьянство, хаос, которыми была отмечена его жизнь дома, он пугливо замыкал в себе.
Он боялся, что они узнают.
В отчаянии он старался догадаться, кто из его товарищей уже знает.
А все факты, которые низводили Маргарет в жизнь, которые погружали её в оскверняющий поток жизни, были нереальны и отвратительны, как кошмар.
Мысль о том, что она чуть не умерла от туберкулёза, что шумная и говорливая Шеба вышла замуж за старика, который стал отцом двух детей, а теперь стоял на пороге смерти, что вся эта маленькая семья, сильная упорной сплочённостью, не выносила своих гноящихся ран на всеобщее обозрение и воздвигала перед наблюдательными глазами и тараторящими языками мальчишек стену из неубедительного притворства и уклончивости, — эта мысль оглушала его ощущением нереальности.
Юджин верил в славу и в золото.
Теперь он больше жил в «Диксиленде».
Учась в школе Леонарда, он оказался теснее связанным с Элизой.
Гант, Хелен и Люк презирали частные школы.
Брат и сестра были задеты — и немножко завидовали.
И во время ссор к их арсеналу прибавилось новое оружие.
Они говорили:
— Ты его совсем погубила, когда отдала в частную школу.
Или: