А на соседних улицах поднимался лёгкий туман ужинов и слышались далёкие морозные голоса.
Глубокое лоно, тёмный цветок.
Скрытое.
Тайный плод, краснее сердца, вскормленный алой индейской кровью.
Извечная ночная тьма лона, тайно расцветающая жизнью.
Миссис Морган уехала через две недели после того, как родился её ребёнок.
Это был маленький смуглый мальчик с чёрным хохолком, как у эльфа, и очень чёрными блестящими глазами.
Он был похож на маленького индейца.
При прощании Элиза дала миссис Морган двадцать долларов.
— Куда вы едете? — спросила она.
— У меня родные в Севире, — сказала миссис Морган.
Она ушла по улице, держа в руке дешёвый чемодан из поддельной крокодиловой кожи.
Младенец, поматывая головкой над её плечом, весело смотрел назад яркими чёрными глазками.
Элиза помахала ему и улыбнулась дрожащей улыбкой; она вошла в дом, шмыгая носом, с увлажнившимися глазами.
«Зачем она приезжала в «Диксиленд"?» — недоумевал Юджин.
Элиза была очень добра к усатому низенькому человеку.
У него была жена и девятилетняя дочка.
Он был метрдотелем и не мог найти работу — он оставался в «Диксиленде», пока не задолжал ей больше ста долларов.
Но он аккуратно щипал растопку и носил уголь на второй этаж; а кроме того, он подправлял и подкрашивал в доме всё, что следовало подправить и подкрасить.
Элиза питала к нему большую симпатию; он был, как она выражалась, «хорошим семьянином».
Ей нравились домоседы, ей нравились домашние, прирученные мужчины.
Низенький человек был очень добрым и очень ручным.
Юджину он нравился, потому что умел варить прекрасный кофе.
Элиза никогда не напоминала ему о деньгах.
В конце концов он устроился на работу в отель «Алтамонт» и переселился туда.
Он заплатил Элизе всё, что был ей должен.
Юджин долго задерживался в школе и возвращался домой в три-четыре часа дня.
Иногда он приходил в «Диксиленд», когда уже смеркалось.
Элиза сердилась на эти задержки и ставила перед ним обед, перестоявшийся и пересохший в духовке: густой овощной суп с капустой, бобами и помидорами, блестевший большими кружками жира, разогретую говядину, свинину или курицу, тарелку, полную холодной фасоли, поджаренный хлеб, салат из сырой капусты и кофе.
Но школа стала средоточием его чувств и жизни, а Маргарет Леонард — его духовной матерью.
Он больше всего любил бывать там именно в дневные часы, когда ученики расходились и он мог свободно бродить по старому дому и под певучим величием деревьев, наслаждаясь гордым безлюдьем прекрасного холма, чистым дождем желудей на ветру, горьковатым дымом сжигаемых листьев.
Он читал с волчьей жадностью, пока Маргарет не натыкалась на него и не гнала его в рощу или на баскетбольную площадку возле ворот, позади резиденции епископа Рейпера.
Там, пока небо на западе наливалось багрянцем, он мчался через площадку к щиту, откидывал мяч товарищу и наслаждался своей всё возрастающей быстротой, ловкостью и меткостью бросков по корзине.
Маргарет Леонард следила за его здоровьем ревниво, почти с болезненным страхом, и постоянно предостерегала его против ужасных последствий невнимания к физической крепости, когда требуются годы, чтобы восстановить то, чем легкомысленно пренебрегали.
— Послушай, мальчик, — начинала она тихим напряжённым голосом, останавливая его.
— Зайди сюда на минуту.
Мне надо поговорить с тобой.
Немного испуганный и очень нервничая, он садился возле неё.
— Сколько часов ты спишь? — спрашивала она.
Он с надеждой отвечал, что девять — время, по-видимому, достаточное.
— Ну, так спи по десять, — строго приказывала она.
— Послушай, Джин, ты просто не имеешь права рисковать своим здоровьем.
Поверь, я знаю, о чём говорю.
Мне пришлось долго расплачиваться.
Без здоровья человек в этом мире ни к чему не пригоден.
— Но я хорошо себя чувствую, — отчаянно возражал он, пугаясь.
— У меня ничего не болит.
— Ты не очень силён, мальчик.
Тебе надо нарастить мясо на кости.
Меня беспокоят вот эти круги у тебя под глазами.