Ты соблюдаешь режим?
Он ничего не соблюдал. Он ненавидел всякий режим.
Волнения, суматоха, постоянные нарастающие кризисы в доме Ганта и в доме Элизы держали его в непрерывном возбуждении.
Упорядоченная размеренная домашняя жизнь была ему неизвестна.
Он отчаянно боялся правильного распорядка дня.
Для него это означало скуку и бессмыслицу.
Он любил полуночничать.
Но ей он послушно обещал, что будет соблюдать режим: вовремя есть, вовремя спать, вовремя заниматься и гулять.
Он всё ещё не научился быть своим в компании одноклассников.
Он всё ещё не доверял им, боялся их и не любил.
Физическая агрессивность мальчишеской жизни была ему отвратительна, но, зная, что Маргарет следит за ним, он отчаянно кидался на площадку, где его хрупкую силу сокрушала лавина сильных ног, тяжёлые толчки сильных тел; но, весь в синяках, с тоскливо ноющим сердцем, он вскакивал и вновь присоединялся к водовороту дюжей стаи.
День за днём к томительной боли плоти присоединялась томительная боль духа, мучительный стыд, но он продолжал играть с бледной улыбкой на губах, со страхом и завистью к их силе в душе.
Он добросовестно повторял всё, что им говорил Джон Дорси о «честной игре», о «спортивном духе», о «любви к игре ради самой игры» об «умении с улыбкой встречать и поражение и победу» и так далее и так далее, но, в сущности, он не верил в эти прописи и не понимал их.
Все эти фразы были в большом ходу среди учеников, но их слишком уж затрепали, и порой, когда он слышал их, его вдруг охватывал былой необъяснимый стыд — он вывертывал шею и резко отрывал ногу от земли.
И когда им вновь и вновь рисовали этот дешёвый образ застенчивого, пышущего здоровьем и резко агрессивного подростка, Юджин с тем же непонятным стыдом замечал, что, вопреки всему этому нагромождению фраз и восхвалению честной игры и спортивного духа, в школе Леонарда слабый оставался законной добычей сильного.
Леонард, потерпев поражение от какого-нибудь мальчика в схватке умов или в споре о справедливости, доказывал свою правоту с помощью физической расправы.
Эти сцены были безобразны и возмутительны. Юджин следил за ними с тошнотворным интересом.
Леонард сам по себе не был плохим человеком — его отличала значительная сила воли, доброта, честная решимость.
Он любил свою семью, он с немалым мужеством выступал против ханжества методистской общины, диаконом которой был, пока наконец его высказывания о теории Дарвина не вынудили его уйти с этого поста.
Таким образом, он мог бы служить примером плачевного деревенского либерализма — передовой мыслитель среди методистов, факелоносец в разгаре дня, сторонник терпимого отношения к идеям, которые уже пятьдесят лет как были признаны всем миром.
Он старался добросовестно исполнять свой долг учителя.
Но он был весь от земли — даже физические расправы, на которые он был так щедр, шли от земли и таили в себе бессознательную звериную жестокость природы.
Хотя он заявлял о своём интересе к «высокой жизни духа», его интерес к почве был куда сильнее и он почти не пополнял запаса знаний, вынесенных из колледжа.
Это был тугодум, полностью лишённый чуткой интуиции Маргарет, которая, однако, любила его с такой страстной верностью, что всегда поддерживала его перед всем светом.
Юджин даже слышал, как она, узнав, что кто-то из учеников надерзил её мужу, пронзительным дрожащим голосом крикнула:
«Я бы надавала ему пощёчин!
Непременно!»
И Юджин почувствовал страх и тошноту оттого, что увидел её такой.
Однако ему было известно, что именно так любовь способна изменять людей.
Леонард считал, что всегда поступает мудро и хорошо: он был воспитан в традициях строгого подчинения единой воле, не терпящего ни малейших отклонений.
Его отец, теннессийский патриарх, который хозяйничал на ферме, читал по воскресеньям проповеди и подавлял дух непокорности в своей семье с помощью кнута и благочестивых молитв, показал ему, как удобно быть богом.
Он верил, что мальчиков, которые ему сопротивляются, следует бить.
Учеников, чьи отцы были богаты или занимали в городе видное положение, так же как и собственных детей, Леонард старательно оберегал от телесных наказаний, и эти юноши, надменно сознавая свою неприкосновенность, вели себя с рассчитанной наглостью и непокорностью.
Сын епископа Джастин Рейпер, высокий худой мальчик тринадцати лет, с чёрными волосами, худым, смуглым, шишковатым лицом и обиженно надутыми губами, напечатал на машинке непристойную песню и продавал её по пять центов за экземпляр:
Мадам, ваша дочь — красотка,
Пом-пом!
Мадам, ваша дочь — красотка,
Пом-пом!
Более того: как-то весенним вечером Леонард застиг этого мальчика на восточном склоне холма в густой траве под цветущим шиповником в процессе совокупления с мисс Хейзл Брэдли, дочерью мелкого лавочника, которая жила внизу на Билтберн-авеню и чьё распутство уже стало в городе притчей во языцех.
Поразмыслив, Леонард не пошёл к епископу.
Он пошёл к лавочнику.
— Ну, — сказал мистер Брэдли, задумчиво откидывая с губ длинные усы, — вы бы повесили там у себя доски, что посторонним вход воспрещается.
Козлом отпущения и для Джона Дорси, и для учеников служил мальчик-еврей.
Звали его Эдвард Микелов.
Его отец, ювелир, был человеком с мягкими манерами и мягким смуглым румянцем.
У него были белые изящные пальцы.
В витринах его лавки лежали старые броши, пряжки с драгоценными камнями, старинные инкрустированные часы.
У Эдварда были две сестры — крупные красивые женщины.
Его мать умерла.
В их наружности не было ничего еврейского — всех их отличала мягкая смуглость.