В двенадцать лет Эдвард был высоким стройным мальчиком со смугло-янтарным лицом и жеманной женственностью старой девы.
Общество сверстников нагоняло на него ужас: когда на него сыпались насмешки или угрозы, в нем оборонительно просыпалось всё, что было в его натуре резкого, стародевического и ядовитого, и он разражался либо визгливым неприятным смехом, либо истерическими слезами.
Его жеманная походка и манера девичьим жестом придерживать на ходу полы куртки, его высокий, чуть хрипловатый голос с томными женственными обертонами сразу же навлекли на него беспощадные залпы их неприязни.
Его прозвали «мисс» Микелов, его изводили и дразнили до тех пор, пока он не впал в состояние хронической истерики — как маленький злобный котёнок, он при приближении своих врагов скрючивал маленькие пальцы с длинными ногтями, готовый царапать их до крови. Они — и учитель и ученики — сделали его отвратительным и ненавидели его за то, что он стал тем, чем они его сделали.
Однажды, когда его оставили в школе после уроков, он после долгих рыданий вдруг вскочил и бросился к двери.
Леонард, тяжело дыша, неуклюже погнался за ним и через минуту вернулся, таща за ворот захлёбывающегося визгом мальчика.
— Садись! — взревел Джон Дорси, швыряя его на скамейку парты.
Затем — оттого что его бешеная ярость осталась неудовлетворённой, замороженная опасением, как бы расправа не кончилась членовредительством, — он нелогично прибавил:
— Встань! — и рывком поставил его на ноги.
— Ах ты, малолетний негодяй! — пыхтел он.
— Нахальный сморчок!
Вот мы сейчас увидим, сынок, позволяю ли я таким, как ты, дерзить мне!
— Убери свои руки! — взвизгнул Эдвард, изнемогая от физического отвращения.
— Я всё расскажу про тебя папе, старикашка Леонард, и он придёт и надаёт тебе пинков в толстую задницу.
Вот увидишь!
Юджин закрыл глаза, не в силах глядеть, как будет задут огонёк юной жизни.
Его сердце похолодело и мучительно сжалось.
Но когда он снова открыл глаза, красный рыдающий Эдвард по-прежнему стоял около парты.
Не произошло ровно ничего.
Юджин ждал, что господь вот-вот поразит злополучного маленького святотатца.
Взглянув на полуоткрытые рты, на парализованные лица Джона Дорси и его сестры Эми, он понял, что и они ждут того же.
Эдвард остался в живых.
Ничего не произошло — ровно ничего.
Много лет спустя Юджин вспоминал этого еврейского мальчика с былым жгучим стыдом, с той пронзительной болью, с какой человек вспоминает невозвратимый миг совершения трусливого или бесчестного поступка.
Ведь он не только принимал участие в травле мальчика — он, кроме того, в глубине души радовался тому, что есть кто-то слабее его, кто-то, кто отвлёк на себя поток ненависти и насмешек.
Много лет спустя он вдруг понял, что на узкие плечи маленького еврея легло бремя, которое иначе, возможно, придавило бы его самого, что измученное сердце разрывалось от страданий, которые иначе могли бы выпасть на его долю.
«Мужчины будущего», которых воспитывал мистер Леонард, благополучно росли и развивались.
Истинный дух справедливости и чести был им почти неведом, но они громогласно объявляли о своей приверженности букве.
Каждый из них жил в страхе перед разоблачением, каждый из них возводил свои оборонительные укрепления из хвастовства, притворства и громогласных заверений — прекрасный цветок мужской доброты, доблести и чести погиб в этом мерзком бурьяне.
В этих мальчишках зарождался великий клан энергичных дельцов — великие на словах, быстрые на угрозы, с иссушенными бескровными сердцами, «настоящие мужчины» были уже в пути.
И Юджин, теперь совсем замурованный в стенах своей фантазии, ежедневно швырял своё физическое тело навстречу поражению, копировал, как мог, речь, жесты, манеры своих сверстников, присоединялся делом или помышлением к нападению на тех, кто был слабее него, и чувствовал себя вознаграждённым за синяки, когда Маргарет говорила, что «у него настоящая воля», а говорила она это часто.
К счастью, благодаря Элизе и Ганту, он был существом, в котором безусловно преобладало мужское начало, но всю свою жизнь — и дома и в школе — он очень редко оказывался победителем.
Вот страх был ему хорошо знаком.
И такой постоянной, казалось ему позднее, была эта тирания силы, что в годы его буйной юности, когда в двадцать лет его огромный костяк оделся наконец могучими мышцами, стоило ему услышать около себя громкие голоса, безапелляционные утверждения, пустые угрозы, как память пробуждала в нём маниакальный гнев и он отбрасывал наглого назойливого хвастуна со своей дороги, отшвыривал толкающегося нахала, с исступленной злобой глядел на испуганные удивлённые лица и кидал в них ругательство.
Он не мог забыть этого еврейского мальчика и всегда вспоминал о нём со стыдом.
Но прошло много лет, прежде чем он оказался способен понять, что в этой чувствительной, женственной натуре, связанной с ним тайными и страшными узами подлости, не было ничего извращённого, ничего противоестественного, ничего дегенеративного.
Просто в этом характере было больше женского, чем мужского.
Только и всего.
Юноше, похожему на девушку, не место среди бой-скаутов, он должен уйти на Парнас.
18
За годы, последовавшие за переездом Элизы в «Диксиленд», медленная беспощадная работа сил притяжения и отталкивания привела к кардинальным изменениям связей внутри семьи Гантов.
Из-под опёки Хелен Юджин перешёл под эгиду Бена.
Это отчуждение было неизбежно.
Её страстная привязанность к нему, когда он был маленьким, объяснялась не каким-нибудь глубоким родством ума, тела или духа, а бурлившим в ней огромным материнским чувством, которое она водопадом нежности и жестокости изливала на юную, слабую, пластичную жизнь.
Миновало время, когда она могла валить его на постель градом шлепков и поцелуев, мять его, гладить, кусать и целовать его детское тельце.
Теперь он уже не был таким аппетитным — детская пухлость исчезла, он вытянулся, как сорная трава: длинные нескладные руки и ноги, большие ступни, костлявые плечи и клонящаяся вперёд голова, слишком большая и тяжёлая для тощей шеи.
Кроме того, год за годом он всё глубже погружался в какую-то свою тайную жизнь, тёмной непонятностью расцветавшую на его лице. И когда Хелен заговаривала с ним, глаза его были полны тенями огромных кораблей и городов.
И эта тайная жизнь, недоступная и непонятная ей, приводила её в неистовую ярость.
Ей было необходимо схватывать жизнь большими руками с красными суставами, шлепать и ласкать её, баловать, любить и порабощать, все её добродетели — её страстная готовность служить, давать, нянчить, забавлять — порождались неутолимой потребностью властвовать над всем, чего она касалась.
Сама она не умела подчиняться и питала неприязнь ко всему, что не подчинялось ей.