В своём одиночестве он охотно отдал бы свой дух в кабалу, если бы взамен мог вернуть себе её любовь, которой так непонятно лишился, но он был не в силах открыть ей радужные восторги, тёмные, непередаваемые фантазии, в которые была заключена его жизнь.
Она ненавидела скрытое; таинственность, уклончивая многозначительная сдержанность, неизмеримые глубины потусторонности доводили её до бешенства.
В судорожном припадке внезапной ненависти она передразнивала его выпяченную губу, наклон головы, подпрыгивающую кенгуровую походку.
— Уродец!
Мерзкий уродец!
Ты даже не знаешь, кто ты такой — подзаборник.
Ты и не Гант вовсе.
Это сразу видно.
В тебе нет ни капли папиной крови.
Тронутый!
Тронутый!
Ты второй Грили Пентленд.
Она всегда возвращалась к этому: она фанатически, с истерической предубеждённостью делила семью на две враждующие группы — на тех, кто был Гантами, и на тех, кто был Пентлендами.
К Пентлендам она причисляла Стива, Дейзи и Юджина, которые, по её мнению, были «холодными эгоистами» — и то, что в результате её старшая сестра и младший брат оказывались тесно связаны с преступным членом семьи, доставляло ей добавочное удовольствие.
Её союз с Люком стал теперь неразрывным.
Иначе и быть не могло.
Ведь они же были Ганты — великодушные, щедрые, благородные.
Любовь между Люком и Хелен была эпической.
Они находили друг в друге постоянное кипение, непрерывное устремление наружу, красочность, громогласность, отчаянную потребность давать и служить — всё то, что было для них жизнью.
Они терзали нервы друг друга, но их любовь была выше обид, а их хвалебные гимны друг другу переходили все границы.
— Я могу говорить о его недостатках, если захочу, — воинственно заявляла она.
— У меня есть на это право.
Но никому другому я этого не позволю.
Он прекрасный благородный мальчик — лучший в нашей семье.
Это уж во всяком случае так.
Только один Бен, казалось, оставался вне этого деления.
Он двигался среди них как тень — он был чужд их страстному полнокровному антагонизму.
Но она считала его «щедрым», а потому относила к Гантам.
Несмотря на эту яростную неприязнь к Пентлендам, и Хелен и Люк унаследовали всё общественное лицемерие Ганта.
Больше всего им хотелось хорошо выглядеть в глазах посторонних, пользоваться общей симпатией и иметь много друзей.
Они благодарили долго и горячо, хвалили восторженно, льстили слащаво.
Тут они не знали никакой меры.
Свои дурные настроения, нервность и раздражительность они приберегали для домашних.
А в присутствии кого-нибудь из семьи Джима или Уилла Пентлендов они держались не просто дружески, но и чуть-чуть подобострастно.
Деньги внушали им почтение.
Это был период непрерывных перемен в семье.
Стив уже года два был женат на женщине из маленького городка на юге Индианы.
Это была тридцатисемилетняя грузная приземистая немка — старше его на двенадцать лет — с большим носом и терпеливым безобразным лицом.
Как-то летом она приехала в «Диксиленд» с подругой детства — старой девой — и перед отъездом позволила ему соблазнить себя.
Зимой её отец, владелец небольшой сигарной фабрики, умер и оставил ей девять тысяч долларов страховой премии, дом, небольшую сумму в банке и четвёртую долю в деле, которое он завещал двум своим сыновьям.
В начале весны эта женщина, которую звали Маргарет Лютц, снова приехала в «Диксиленд».
И как-то в тёплый сонный день Юджин застал их врасплох у Ганта.
В доме никого, кроме них, не было.
Они лежали ничком на постели Ганта, закинув руки друг другу на бёдра.
Они продолжали молча лежать в тупом одурении, а он глядел на них.
Жёлтый запах Стива заполнял комнату.
Юджин затрясся от сумасшедшей ярости.
Весна была тёплой и прекрасной, воздух задумчиво грезил под душистым ветром, чуть пахло размягчившимся асфальтом.
Он радостно вошёл в пустой дом, уже предвкушая его восхитительную тишину, прохладную душноватость комнат и часы наедине с фолиантами, переплетёнными в телячью кожу.
И в одно мгновение мир превратился в сморщенную ведьму.