Всё, чего бы ни касался Стив, он осквернял.
Юджин ненавидел его, потому что он вонял, потому что воняло всё, чего он касался, потому что он приносил страх, стыд и отвращение всюду, куда бы ни являлся, потому что его поцелуи были гаже его ругательств, его хныканье омерзительнее его угроз.
Он увидел, как волосы женщины тихо колеблются под смрадным булькающим дыханием его брата.
— Что вы улеглись на папиной кровати? — взвизгнул он.
Стив ошалело вскочил на ноги и схватил его за плечо.
Женщина села на кровати, одурманенно глядя прямо перед собой, раскинув короткие ноги.
— Ты, конечно, пойдёшь трепать языком, — сказал Стив, оглушая его тяжёлым презрением.
— Побежишь к матери ябедничать, так? — сказал он и впился жёлтыми пальцами в плечо Юджина.
— Слезайте с папиной кровати, — с отчаянием сказал Юджин и вырвал плечо из цепкой хватки.
— Ты же про нас ничего не скажешь, верно, дружочек? — упрашивал Стив, обдавая его лицо запахом гнилости.
Юджина затошнило.
— Пусти, — пробормотал он.
— Я не скажу.
Вскоре после этого Стив и Маргарет поженились.
С былым ощущением физического стыда Юджин смотрел, как они каждое утро спускаются по лестнице «Диксиленда» к завтраку.
Стив глупо хвастал, самодовольно улыбался и по всему городу намекал на колоссальное состояние.
Ходили слухи о четверти миллиона.
— Давай-давай, Стив, — сказал Гарри Тагмен, мощно хлопнув его по плечу.
— Чёрт побери, я всегда говорил, что ты пробьёшься.
Элиза улыбалась на это хвастовство гордой довольной, дрожащей, грустной улыбкой.
Первенец.
— Малышу Стиви теперь не о чем больше беспокоиться, — говорил он.
— С финансами у него теперь порядок.
А где те умники, которые только и делали, что бормотали:
«Я же говорил"?
Они теперь все чертовски рады просиять улыбкой и протянуть руку Малышу Стиви, когда он идёт по улице.
Все, кто раньше нос задирал, теперь в друзья набиваются.
— Я вам вот что скажу, — говорила Элиза с гордой улыбкой. — Он не дурак.
Не глупее всех прочих, если только захочет.
«Куда умнее», — думала она.
Стив купил новые костюмы, светло-коричневые штиблеты, полосатые шёлковые рубашки и широкополую соломенную шляпу с лентой в красно-бело-синюю полоску.
На ходу он раскачивал плечи по широкой дуге, небрежно прищёлкивал пальцами и с тщательной снисходительностью улыбался тем, кто с ним здоровался.
Хелен злилась и забавлялась; её невольно смешила его петушиная важность, а кроме того, она воспылала нежностью к Маргарет Лютц.
Она называла её «душка» и чувствовала, что её глаза заволакивает тёплый туман непонятных слёз, стоило ей посмотреть на терпеливое, растерянное и чуть-чуть испуганное лицо немки.
Она раз и навсегда заключила её в свои объятия и голубила её.
— Ничего, душка, — сказала она. — Если он будет с тобой нехорош, дай нам знать.
Мы его приструним.
— Стив хороший мальчик, — сказала Маргарет, — когда он не пьёт.
Когда он трезв, мне не в чем его упрекнуть.
Она расплакалась.
— Ах, это страшное, страшное проклятие, — сказала Элиза, грустно покачивая головой, — проклятие спиртного.
Ничто не погубило столько семейных очагов, как оно.
— Ну, приза за красоту она никогда не получит, это, во всяком случае, ясно, — сказала Хелен Элизе, когда они были вдвоём.
— Хоть присягнуть! — сказала Элиза.
— И зачем ему это понадобилось! — продолжала она.
— Она же старше его лет на десять, не меньше!
— По-моему, он ничего лучше сделать не мог, если хочешь знать моё мнение, — сказала Хелен раздраженно.
— Боже мой, мама, ты говоришь так, будто он — невесть какое сокровище.
Весь город знает, что такое Стив.
— Она засмеялась иронически и сердито.