— Нет уж!
В выигрыше тут он один, Маргарет — хорошая женщина.
— Что же, — бодро сказала Элиза, — может, он теперь возьмёт себя в руки и начнёт жить по-новому.
Он обещал, что постарается.
— Ещё бы! — ядовито сказала Хелен.
— Ещё бы!
Давно пора.
Неприязнь к нему была у неё врождённой.
Она помещала его в племя Пентлендов.
Но на самом деле он был похож на Ганта гораздо больше любого из них.
Он был похож на Ганта во всех его слабостях, но был лишён его чистоплотности, его крепкой закваски, его способности раскаиваться.
В глубине души Хелен это знала, и потому её неприязнь ещё более усиливалась.
Она разделяла яростную враждебность, которую Гант питал к старшему сыну.
Но её враждебность, как и все остальные её чувства, была неровной и перемежалась моментами дружелюбия, снисходительности, терпимости.
— Что ты собираешься делать, Стив? — спросила она.
— Ведь теперь у тебя есть семья.
— Малышу Стиви больше не о чем беспокоиться, — сказал он с готовой улыбкой.
— Пусть беспокоятся другие.
Он поднес ко рту жёлтые пальцы с сигаретой и глубоко затянулся.
— Ради всего святого, Стив! — вспылила она.
— Возьмись за ум и попробуй стать мужчиной.
Ведь Маргарет — женщина.
Ты же не хочешь, чтобы она тебя содержала?
— А тебе-то что за дело, чёрт побери? — спросил он пронзительным злым голосом.
— Твоего совета ведь не спрашивали, так?
Вы все против меня.
Ни у кого из вас не было для меня доброго слова, когда мне приходилось туго, а теперь вас бесит, что мои дела идут хорошо.
Он давно уже верил, что всегда был жертвой преследований, — свою ничтожность в доме он объяснял злобой, завистью и предательством близких, свою ничтожность вне дома — злобой и завистью враждебной силы, которую он именовал «всем светом».
— Нет, — сказал он, снова затягиваясь размокшей сигаретой, — о Стиви можешь не беспокоиться.
Ему ничего ни от кого из вас не надо, и ты не услышишь, чтобы он чего-нибудь у вас просил.
Видала, нет? — Он вытащил из кармана пачку банкнот и отделил от неё несколько двадцатидолларовых бумажек.
— Ну, так там, откуда они, осталось ещё много.
И я скажу тебе ещё одно: Малыш Стиви скоро будет среди больших шишек.
У него есть на руках дельце-другое, и дай только довести их до конца — этот паршивый городишко ахнет.
Поняла, нет? — сказал он.
Бен, который всё это время сидел на табурете у пианино, сердито хмурился на клавиши и напевал простенькую песенку, подбирая её одним пальцем, теперь повернулся к Хелен с быстрым отблеском на губах и мотнул головой в сторону.
— Я слышал, что мистер Вандербильт места себе не находит от зависти.
Хелен засмеялась грудным ироническим смехом.
— Ты думаешь, что ты здорово умный, так? — злобно сказал Стив.
— Но что-то не видно, чтобы ты с этого что-то имел.
Бен поднял на него хмурые глаза и машинально потянул носом.
— Ну, надеюсь, вы не забудете старых друзей, мистер Рокфеллер, — сказал он своим негромким, ласковым, зловещим голосом.
— Мне хотелось бы стать вице-президентом, если это место ещё не занято.
— Он повернулся к клавишам и снова начал тыкать в них согнутым пальцем.
— Ладно, ладно, — сказал Стив.
— Валяйте смейтесь, вы оба, если вам смешно.
Только заметьте себе, что не Малыш Стиви работает в редакции паршивой газетёнки за пятнадцать долларов в неделю.
И ему незачем петь по киношкам, — добавил он.
Крупнокостное лицо Хелен сердито покраснело.
В это время они с дочерью шорника начали выступать как эстрадные певицы.