Затем, внезапно взорвавшись в маниакальном гневе, тихий брат бросился на боксёра-любителя и одним ударом кулака сбил его с ног.
Голова Стива подскочила на полу самым утешительным образом.
Юджин испустил ликующий вопль и запрыгал по кухне, а Бен с рычанием в горле кинулся на распростёртое тело брата и стал колотить его ушибленным затылком о половицы.
В его пробудившемся гневе была красота неумолимой последовательности — все вопросы откладывались на потом.
— Молодец Бен! — визжал Юджин, закатываясь безумным хохотом.
— Молодец Бен!
Элиза, которая перед этим громко призывала на помощь, призывала полицию, призывала всех добрых людей, теперь вместе с Люком сумела оттащить Бена от его оглушённой жертвы.
Она горько плакала, и сердце её каменело от боли и горя, а Люк, забывший про свой разбитый нос, полный стыда и печали только потому, что брат ударил брата, помог Стиву встать и отряхнул его.
Их всех охватил невыносимый стыд — они не могли смотреть друг на друга.
Худое лицо Бена побелело; его трясло, и, случайно на миг увидев остекленевшие глаза Стива, он поперхнулся, словно сдерживая рвоту, подошёл к раковине и выпил стакан холодной воды.
— Дом, разделившийся сам в себе, не устоит, — плакала Элиза.
Хелен вернулась из города с сумкой тёплого хлеба и сладких пирожков.
— В чём дело? — спросила она, немедленно заметив всё, что произошло.
— Не знаю, — не сразу ответила Элиза, покачивая головой; её лицо подёргивалось.
— Наверное, нас бог карает.
Всю жизнь я ничего, кроме горя, не видела.
И хочу-то я только немножко покоя.
— Она негромко плакала, вытирая подслеповатые смутные глаза тыльной стороной ладони.
— Ну, хорошо, забудь про это, — негромко сказала Хелен.
Голос у неё был равнодушный, усталый, печальный.
— Как ты себя чувствуешь, Стив? — спросила она.
— Я же никому ничего дурного не делаю, — захныкал он.
— Да, да! — продолжал он уныло.
— Всегда все против Стива.
Хоть бы раз дали ему вздохнуть свободно.
Они набросились на меня, Хелен.
Мои родные братья ни с того ни с сего набросились на меня, больного, и избили меня.
Но ничего.
Я уеду куда-нибудь и постараюсь забыть.
Стиви ни на кого зла не держит.
Не такой он человек.
Дай мне твою руку, дружище, — сказал он, поворачиваясь к Бену и с тошнотворной сентиментальностью протягивая ему жёлтые пальцы.
— Я готов пожать твою руку.
Ты меня сегодня ударил, но Стив готов про это забыть.
— Боже мой! — сказал Бен, прижимая ладонь к животу.
Он расслабленно нагнулся над раковиной и выпил ещё стакан воды.
— Да, да, — опять начал Стив.
— Стиви не такой…
Он мог бы продолжать в этом духе до бесконечности, если бы Хелен не перебила его устало и решительно.
— Хорошо, забудь про это, — сказала она. — Все вы.
Жизнь слишком коротка.
Жизнь была слишком коротка.
В эти минуты после битвы, после того, как весь хаос, антагонизм и беспорядок их жизни взрывался в миг столкновения, они обретали час покоя и взирали на себя с грустной безмятежностью.
Они напоминали людей, которые в погоне за миражем вдруг оглядываются и видят собственные следы, уходящие в бесконечную даль бесплодных просторов пустыни; или мне следовало бы сказать, что они походили на тех, кто был и вновь будет безумен, но утром на мгновение видит себя спокойно и разумно, глядя в зеркало грустными незатуманенными глазами.
Их лица были грустны.
Их придавил гнёт возраста.
Они внезапно ощутили расстояние, которое прошли, отрезок, который прожили.
И для них наступил миг сближения, миг трагической нежности и объединения, который свел их воедино, точно маленькие струйки огня, вопреки всему бессмысленному нигилизму жизни.
В кухню боязливо вошла Маргарет.
Её глаза были красны, широкое немецкое лицо бледно и исплакано.