Беспредельная порядочность Хелен, её неисчерпаемая чистая жизнерадостность покоряли хороших людей и ставили на место дурных.
Её власти подчинялось десятка два молодых людей — мужественных, краснолицых, пьющих и застенчивых.
Она относилась к ним, как мать и как мировой судья, — они приходили слушать и подчиняться; они обожали её, но мало кто из них пытался её поцеловать.
Юджина смущали и пугали эти агнцеподобные львы.
В мужском обществе они держались воинственно, дерзко и задиристо, а при ней терялись и робели.
Один из них, городской землемер, худощавый, скуластый алкоголик, то и дело попадал в полицейский суд за пьяные драки; другой, железнодорожный сыщик, широкоплечий молодой блондин, когда бывал пьян, имел обыкновение проламывать черепа неграм, застрелил несколько человек и, наконец, был убит в Теннесси во время перестрелки.
Где бы она ни оказывалась, у неё никогда не бывало недостатка в друзьях и защитниках.
Иногда беззаботная искрящаяся чувственность Перл, невинное смакование, с каким она умоляла, чтобы
…милый, добрый старичок
Баловал меня, баловал меня,
— создавали ложное впечатление у местных «любителей клубнички».
Неприятные мужчины с изжёванными сигарами приглашали их по-дружески выпить с ними кукурузного виски за доброе знакомство, называли их «сестрёнками» и назначали свидание в номере гостиницы или в автомобиле.
Когда это случалось, Перл терялась и немела; она беспомощно и смущенно взывала к Хелен.
А Хелен, чьи глаза начинали блестеть чуть ярче обычного, жёстко смыкала широкий подвижный рот, в уголках которого пряталась обида, и отвечала:
— Я не совсем поняла, что означают ваши слова.
По-моему, вы принимаете нас за кого-то другого.
После этого неизменно следовали невнятные извинения и оправдания.
Она была до болезненности наивна и по самому складу своего характера никогда не умела до конца поверить тому дурному, что слышала о ком-нибудь.
Она жила в возбуждающей атмосфере слухов и намёков — но ей казалось невозможным, что бойкие молодые женщины, к которым её влекло, действительно (как она выражалась) «переступали все границы».
Она была искушена в сплетнях и жадно их выслушивала, но на самом деле совершенно не представляла себе сложную мерзость жизни маленьких городов.
И она уверенно и радостно шла с Перл Хайнс по тонкой вулканической корке, вдыхая только аромат свободы, перемен и приключений.
Но их совместным поездкам пришёл конец.
У Перл Хайнс была ясная и твёрдая цель жизни.
Она хотела выйти замуж — и до того, как ей исполнится двадцать пять лет.
Для Хелен их содружество, их исследование новых земель было порывом к свободе, инстинктивными поисками центра жизни и цели, которым она могла бы посвятить свою энергию, слепой тягой к разнообразию, красоте и независимости.
Она не знала, что именно хотелось бы ей сделать со своей жизнью; казалось вполне вероятным, что она никогда даже отчасти не будет властна над своею судьбой; когда наступит час, власть над ней возьмёт великая потребность, всегда жившая в ней.
Потребность порабощать и служить.
Около трёх лет Хелен и Перл зарабатывали на жизнь этими турне, уезжая из Алтамонта с наступлением томительной зимней скуки и возвращаясь весной или летом с деньгами, которых им хватало до следующего сезона.
Перл в течение этого времени осторожно жонглировала предложениями нескольких молодых людей.
Больше всех ей нравился бейсболист, капитан алтамонтской команды.
Он был крепким красивым юным животным и на протяжении игры без конца в припадках отчаяния швырял перчатку на землю и воинственно устремлялся к судье.
Ей нравилась его непоколебимая самоуверенность, его быстрая, чуть гнусавая манера говорить, его загорелое худощавое тело.
Но по-настоящему она никого не любила (и не полюбила никогда), а благоразумие твердило ей, что пожизненная ставка на бейсболиста провинциального города — вещь очень рискованная.
В конце концов она вышла замуж за молодого человека из Джерси-Сити, тяжеловесного, неуклюжего, громкоголосого, владельца недавно открытой, но уже процветающей извозной конторы и прокатной конюшни.
Вот так содружество «Близнецов мелодий Дикси» распалось.
Хелен, оставшись одна, покинула унылую монотонность маленьких городков, надеясь в больших городах обрести веселье, разнообразие и умиротворяющее исполнение желаний.
Ей отчаянно не хватало Люка.
Без него она чувствовала себя не цельной, лишённой брони.
Он на два года поступил в технологическое училище в Атланте.
Он изучал электротехнику, — таким образом, его жизненный путь определили хвалы, которые много лет назад Гант пел молодому знатоку электричества Лидделу.
Учение у него шло туго — его ум никогда не умел подчиняться дисциплине систематических занятий.
Его целеустремленность разбивалась на тысячи отдельных порывов: его мозг заикался так же, как и его язык, и когда он раздражённо и нетерпеливо брался за таблицу логарифмов, он тупо повторял и повторял номер страницы, непрерывно подёргивая поставленной на носок ногой.
Его незаурядный коммерческий талант сводился к умению продавать; он в избытке обладал тем, что американские актёры и деловые люди именуют «личностью": бешеной энергией, раблезианской вульгарностью, врождённым инстинктом, подсказывающим быстрые, язвящие ответы, и гипнотическим красноречием — бурным, бессмысленным, хаотичным и евангелическим.
Он мог продать что угодно, потому что, выражаясь на жаргоне коммивояжеров, умел «продать себя»; и ему было уготовано богатство в ошеломляющей эластичности американского бизнеса — клубе всех странных профессий и головокружительных взлётов, где в бешеном исступлении фанатика он мог магическими заклинаниями ввергать простофиль в блаженный транс и срезать пуговицы с их сюртуков, обводя вокруг пальца всех, вся и, наконец, самого себя.
Он не был специалистом по электричеству, он был электрической энергией.
У него не было способности к занятиям — он отчаянным усилием собирал воедино свой несвинченный ум, но с трудом наведённый мост рушился под давлением и тяжестью высшей математики и технических наук.
Колоссальный юмор бил из него, как ничем не заслонённый резкий свет.
Люди, никогда раньше его не видевшие, при встрече с ним вздрагивали от мурашек странного внутреннего смеха, а когда он начинал говорить, беспомощно задыхались от хохота.
И тем не менее его физическая красота была поразительна.
Его голова была головой дикого ангела — над его лбом вспыхивали кольца и завитки живого золота волос, черты лица у него были правильные, крупные, мужественные, освещённые непонятной внутренней улыбкой идиотического восторга.