Что я собирался делать?
Все то же, что и обычно?
Не стоит труда: книга - виски - звукоизоляция - женщины.
Да! Эти женщины - переполненные вожделением, жаждой крови, выставляющие перед ним напоказ свои обнаженные, пылающие тела.
Э, нет, приятель: холодные.
Прерывистый стон отчаяния вырвался из его груди.
Будьте вы трижды прокляты, чего же вы ждете?
Неужели вы думаете, что я выйду и отдамся вам, сам?
Может быть, может быть.
Он понял, что снимает с двери засов.
Сюда, девочки. Я иду к вам.
Омочите же губы свои...
Снаружи услышали движение засова, и ночную тьму рассек вопль нетерпения.
Крутанувшись на месте, он выбросил вперед кулаки, один за другим. Посыпалась штукатурка, и на костяшках выступила кровь.
Дрожь бессилия колотила его, зубы стучали.
Подождав, пока это пройдет, он снова заложил засов, вернулся в спальню и со стоном упал на кровать.
Левая рука его непроизвольно подергивалась.
- О, Господи, когда же это кончится, когда?
4
В тот день, вопреки обычаю, он проспал до десяти часов.
Взглянув на часы, он недовольно пробурчал что-то; его тело, словно отлитое из бронзы, мгновенно ожило, и он вскочил на кровати, свесив ноги.
Сознание его мгновенно пронзила пульсирующая боль, словно мозги вскипели и стремились вырваться из черепа наружу.
Прекрасно, - подумал он, - похмелье: вот чего мне не хватало.
Со стоном он поднялся, поковылял в ванную и плеснул себе в лицо водой. Затем намочил голову.
Ох, как мне плохо, - пожаловался он сам себе, - кажется, я горю в аду.
Из зеркала на него глядело помятое, изможденное, бородатое лицо, на вид лет пятидесяти.
Кругом любви я вижу чары, - странные, бессвязные словосочетания носились в его мозгу словно влекомые ветром мокрые бумажные тенты.
Он медленно пересек гостиную, отворил входную дверь и, увидев женское тело, лежащее поперек дорожки, тяжело и замысловато выругался.
Раздраженным жестом он попытался подтянуть ремень на штанах, но пульсация в голове стала невыносимой, и руки его бессильно повисли.
Наплевать, - решил он. - Я болен.
Небо было мертвенно-серым.
Прекрасно! - подумал он.
- Опять целый день взаперти в этой вонючей крысиной яме.
- Он зло захлопнул за собой дверь и застонал: шум удара отозвался в мозгу болезненной волной, - а снаружи на цементном крыльце брызнули звоном остатки зеркала, выпавшие из рамы.
Прекрасно! - он поджал губы так, что они побелели.
От двух чашек горячего кофе ему стало только хуже: желудок отказывался принимать его.
Отставив чашку, он отправился в гостиную.
Все к дьяволу, - подумал он, - лучше напьюсь.
Но ликер показался ему скипидаром. Со звериным рыком он швырнул в стену бокал и замер, глядя, как ликер стекает по стене на ковер.
Дьявол, так я останусь без бокалов, - подумал он, что-то внутри у него сорвалось, и его стали душить рыдания.
Он осел в кресло и сидел, медленно мотая головой из стороны в сторону.
Все пропало. Они победили его; эти чертовы ублюдки победили.
И снова это неотступное чувство: ему казалось, что он раздувается, заполняя весь дом, а дом сжимается, и вот ему уже нет места, его выпирает в окна, в двери, летят стекла, рушатся стены, трещит дерево и сыплется штукатурка...
Руки его начали трястись - он вскочил и бросился на улицу.
На лужайке перед крыльцом, отвернувшись от своего дома, который стал ему ненавистен, он отдышался, наполняя легкие мягкой утренней свежестью.
Впрочем, он ненавидел и соседние дома. И следующие за ними. Он ненавидел заборы, тротуары и мостовую, - и вообще все, все на Симаррон-стрит.
Ощущение ненависти крепло, и он внезапно понял, что сегодня надо выбраться отсюда - облачно ли, или нет, но ему надо выбраться.
Он запер входную дверь, отпер гараж.
Гараж можно не запирать, я скоро вернусь, - подумал он.
- Просто прокачусь и вернусь.