Он быстро вырулил на проезжую часть, развернулся в сторону Комптон-бульвара и до упора выжал акселератор.
Он еще не знал, куда едет.
Завернув за угол на сорока, он к концу квартала добрался до шестидесяти пяти.
"Виллис" несся вперед как пришпоренный. Жестко вдавив акселератор в пол, нога Нэвилля так и застыла там.
Руки его лежали на баранке словно высеченные изо льда, лицо было лицом статуи.
На восьмидесяти девяти милях в час он проскочил весь бульвар; рев его "виллиса" был единственным звуком, нарушавшим великое безмолвие умершего города.
Природа в буйстве своем приемлет все, и все ей просто и все естественно, - так думал он, медленно поднимаясь на заросший кладбищенский пригорок.
Трава была так высока, что сгибалась от собственного веса, стернь хрустела у него под ногами.
Звук его шагов соперничал лишь с пением птиц, казавшимся теперь совершенно бессмысленным.
Когда-то я считал, что птицы поют тогда, когда в этом мире все в порядке, - думал Нэвилль. - Теперь я знаю, что ошибался.
Они поют оттого, что они просто слабоумные.
Шесть миль, не снимая ногу с педали, он не мог понять, куда едет.
Как странно, что тело и мозг его хранили это в секрете от его разума.
Он понимал лишь, что болен, подавлен и не может оставаться там, в доме, но не понимал, чего хочет, и не знал, что едет к Вирджинии.
А ехал он именно сюда, на максимальной скорости.
Оставив машину на обочине, он зашел, отворив ржавую калитку, на кладбище и теперь шел, с хрустом приминая буйно разросшуюся траву.
Когда он был здесь в последний раз?
Наверное, уже прошло не меньше месяца.
Он бы привез цветы, но - увы - догадался, что едет именно сюда, только у самой калитки.
Старая, отболевшая скорбь вновь охватила его, губы его дрогнули.
Как он желал, чтобы и Кэтти тоже была здесь. Почему?
- Почему он был так слеп, что поверил этим идиотам, установившим свои чумные порядки?
О, если бы она была здесь и лежала бы рядом со своей матерью...
Не надо. Не вороши старое, - сказал он себе.
Подходя к склепу, он напрягся, заметив, что чугунная дверь чуть-чуть приоткрыта.
О, нет, - мелькнуло в его сознании.
Он бросился бежать по влажной траве, бессмысленно бормоча.
- Если они добрались до нее, я сожгу город, клянусь Господом, я сожгу все до основания, все превращу в пепел, если только они дотронулись до нее.
Он рванул дверь так, что она, распахнувшись, ударилась об мраморную стену, и сухое эхо удара утонуло в кладбищенской зелени.
Взгляд его, обращенный к мраморной плите внутри, нашел то, что искал: шлем лежал на месте.
Напряжение отступило, можно было отдышаться.
Все в порядке.
Он вошел и только тогда заметил тело в углу склепа: скрючившись, на полу лежал человек.
С воплем неудержимой ярости Роберт Нэвилль подскочил к нему, схватил железной хваткой за куртку, доволок до двери и вышвырнул на траву.
Тело перевернулось на спину, обратив к небу свой мертвенно-бледный лик.
Тяжело дыша, Роберт Нэвилль вернулся в склеп, положил руки на шлем и, закрыв глаза, замер.
- Я здесь, - прошептал он.
- Я вернулся.
Не забывай меня.
Он вынес сухие цветы, оставленные им в прошлый раз, и подобрал листья, которые ветер занес внутрь через открытую дверь.
Сел рядом со шлемом и приложил лоб к холодному металлу.
Тишина ласково приняла его.
Если бы я мог сейчас умереть, - думал он, - тихо и благородно, без страха, без крика. И быть рядом с ней.
О, если бы я мог поверить, что окажусь рядом с ней.
Его пальцы медленно сжались, и голова упала на грудь.
Вирджиния, возьми меня к себе.
Слеза словно кристалл упала на руку, но рука осталась неподвижна...
Он не мог бы сказать, сколько времени провел здесь, отдавшись потоку чувств.
Но вот скорбь притупилась, и постепенно прошла едкая горечь утраты.
Страшнейшее проклятие схимника, - подумал он, - привыкнуть к своим веригам.