В конце концов, мужчина, если надо, может приспособиться к чему угодно.
Закончив нанизывать чесночные зубки, он развесил низанки снаружи окон, на дощатой обшивке, заменив старые, которые уже в значительной степени выдохлись.
Эта процедура была обязательной дважды в неделю.
Пока ничего лучшего он не нашел, и это была первая линия обороны.
Зачем мне все это? - иногда думал он...
Весь вечер он делал колышки.
Он вытачивал их из толстой шпонки: резал дисковой пилой на восьмидюймовые отрезки и доводил на наждаке до остроты кинжала.
Это была тяжелая, монотонная работа, воздух наполнялся запахом горячей древесной пыли, которая забивалась в поры и проникала в легкие, вызывая кашель.
Еще ни разу не удавалось запастись впрок.
Сколько бы колышков он ни изготовил - все они уходили практически мгновенно.
Доставать шпонку становилось все труднее.
В конце концов ему пришлось самому выстрагивать прямоугольные бруски.
Ну не смешно ли, - горько думал он.
Все это угнетало его и постепенно привело к решению, что надо искать другой путь избавления.
Но как искать, если нет времени приостановиться и подумать - они никогда не дадут такой возможности.
Работая, он слушал музыку, доносившуюся из установленного в спальне динамика: Третья, Седьмая, Девятая симфонии Бетховена - и радовался, что в детстве научился от матери ценить именно такую музыку: она помогала ему заполнять пугающую пустоту стремительно уходящего времени.
С четырех часов он постоянно оглядывался на стенные часы, продолжая работать молча, сжав губы, с сигаретой в уголке рта, цепко наблюдая за тем, как наждак вгрызается в дерево, рождая легкую древесную пыль, причудливыми узорами медленно оседающую на пол.
Четыре пятнадцать.
Половина.
Без четверти пять.
Еще час - и все они будут здесь, как только стемнеет.
Мерзкие ублюдки.
Он стоял перед огромным холодильником и выбирал что-нибудь на ужин.
Взгляд устало скользил по мясным упаковкам, мороженым овощам, булочкам и пирожкам, фруктам и брикетам мороженого.
Он выбрал две бараньи котлетки, стручковую фасоль и маленькую коробочку апельсинового шербета и, нагрузившись упаковками, локтем захлопнул дверцу.
В комнате, когда-то принадлежавшей Кэтти, а теперь ублажавшей его желудок, до самого потолка громоздился неровный штабель консервов: здесь он прихватил банку томатного сока и отправился в кухню.
Фреска на стене гостиной изображала скалу, обрывающуюся в океан.
Сине-зеленая вода под скалой пенилась, разбиваясь о черные камни.
В высоте безоблачного голубого неба скользили белые чайки, и кривое деревце распростерло над пропастью свои темные ветви.
Нэвилль вывалил провиант на кухонный стол и взглянул на часы.
Без двадцати шесть.
Теперь уже скоро.
Он налил в кастрюльку немного воды и поставил на плиту.
Отбил котлетки и шлепнул на сковородку.
Тем временем закипела вода, бросил туда фасоль и накрыл крышкой, размышляя, что, вероятно, как раз от электроплитки-то и скисает генератор.
Отрезал пару ломтиков хлеба, налил стакан томатного сока и сел, наблюдая за секундной стрелкой, медленно бегущей по циферблату.
- Эти-ублюдки скоро будут.
Выпив томатный сок, он вышел на крыльцо, спустился на лужайку и дошел до дороги.
Небо постепенно темнело, и на землю спускалась ночная прохлада.
Вот что плохо в пасмурной погоде: никак не угадать, когда они появятся.
О, конечно, эта погода все же лучше пыльной бури, черт бы ее побрал.
Поежившись, он пересек лужайку и скрылся в доме, запер за собой дверь, задвинул тяжелый засов, прошел на кухню, перевернул котлетки и снял с огня фасоль.
Уже накладывая себе в тарелку, он остановился и взглянул на часы, чтобы заметить время: шесть двадцать пять.
Кричал Бен Кортман.
- Выходи, Нэвилль!..
Роберт Нэвилль со вздохом сел, придвинул стул и принялся за еду.
Устроившись в гостиной, он попытался читать.
Приготовив в своем маленьком баре виски с содовой, он уселся с холодным стаканом в одной руке и психологическим тестом в другой.
Через открытую дверь холла комнату заполняла музыка Шенберга.
Громкость, однако, была недостаточной, их все равно было слышно.