Его рука чуть дрогнула, когда он добавил еще один пункт в правую колонку.
Солнечный свет.
С нескрываемым удовольствием он увеличил нужную колонку на один пункт.
Колышки.
Нет.
Кадык его дернулся.
Спокойнее, - одернул он себя.
Зеркало.
Да ради Господа, какое отношение зеркало имеет к микробам?
В правую колонку добавилась еще одна запись.
Рука его начинала трястись, и почерк становился едва разборчивым.
Чеснок.
Он заскрежетал зубами.
Еще хотя бы один пункт он должен был добавить в колонку "бациллы". Хотя бы один - это дело чести.
Он боролся за последний пункт.
Чеснок - да, чеснок.
Он надежно отпугивает вампиров. Значит, должен действовать на микроба.
Но как?
Он начал писать в правую колонку, но, прежде чем он закончил, бешенство хлынуло из него, как лава из жерла вулкана.
Проклятье!
Он скомкал бумагу, отшвырнул ее прочь и встал, безумно оглядываясь.
Ему хотелось что-нибудь сломать, все равно что.
Значит, ты думал, что твой "дурной период" прошел, не так ли? Он двинулся вперед с намереньем опрокинуть бар.
Спохватившись, он остановился.
Нет, нет. Только не начинай, - просил он себя.
Он запустил трясущиеся пальцы в свою белокурую шевелюру Кадык его двигался, и все тело дрожало, переполнившись жаждой разрушения, которой он не давал выхода.
Пробулькивание виски через горлышко привело его в ярость.
Он опрокинул бутылку вверх дном, и виски полилось потоком, с плеском обрушиваясь в бокал и выплескиваясь через край на столешницу бара.
Запрокинув голову, он одним махом заглотил виски, не обращая внимания на то, что по щекам стекло ему за шиворот. Он торжествовал.
Да, я - животное.
Я - тупое, безмозглое животное! И я сейчас напьюсь.
Он швырнул бокал через комнату.
Бокал отскочил от книжного стеллажа и покатился по ковру.
Ах, ты еще и не бьешься! Не бьешься! Скрежеща зубами, он стал топтать бокал ботинками, втаптывая стеклянные брызги в ковер.
Развернувшись, он снова подошел к бару, наполнил еще один бокал и влил его в себя.
Хорошо бы иметь водопровод, наполненный виски, - подумал он.
- Я бы подключил шланг прямо к крану и заливал в себя виски, пока оно не полило бы из ушей!
Пока не захлебнулся бы.
Он отшвырнул бокал.
- Слишком медленно.
Слишком медленно, черт возьми! - Высоко подняв бутыль, он приложился прямо к горлышку и, шумно глотая, ненавидя себя, стал как наказание вливать себе в глотку обжигающее виски, едва успевая проглатывать его.
Я задушу себя, - бушевал он, - я погублю себя, я утоплю себя в алкоголе, как Кларенс в мальвазии. Я умру! Умру, умру!
Он швырнул пустую бутыль через комнату и попал во фреску.
Виски брызнуло на стволы деревьев и потекло на землю.
Он бросился туда, подобрал осколок стекла и сплеча располосовал картину.
Иссеченная стеклом бумага лентами съехала на пол.
Вот так! - дыханье его рвалось, словно пар из котла.
- Вот тебе!
Он отшвырнул осколок и, почувствовав тупую боль, взглянул на свои пальцы.
В порезе просвечивало мясо.