Но как перестать думать об этих женщинах?
Если б только не слышать их криков - может быть, тогда, удастся и не думать.
Завтра.
Завтра.
Проигрыватель умолк.
Нэвилль распихал пачку пластинок по картонным конвертам и, стремясь заглушить шквал звуков, обрушившийся на него с улицы, поставил первую попавшуюся пластинку и крутанул громкость на максимум.
Из динамиков на него обрушился "Год Чумы" Роджера Лея.
Струнные визжали и выли. Барабаны пульсировали, словно агонизирующие сердца. Флейты рождали невообразимые, иррациональные комбинации звуков, не складывающихся в единую мелодию...
В порыве ярости он сорвал пластинку с диска проигрывателя и одним ударом об колено превратил ее в осколки.
Давно уже он собирался сделать это.
Тяжело ступая, он дошел до кухни, не зажигая света швырнул осколки в мусорное ведро, выпрямился и застыл в темноте, закрыв глаза, зажав руками уши, стиснув зубы.
Оставьте меня в покое! Оставьте меня в покое! Оставьте меня в покое!
Конечно, ночью их не одолеть.
Бесполезно даже пытаться: это их, _их_ время.
Это глупо - пытаться одолеть их ночью.
Смотреть кино?
Нет, у него не было желания возиться с проектором.
Надо заткнуть уши и идти спать.
Впрочем, как и всегда. Каждую ночь его борьба заканчивалась этим.
Торопливо, стараясь ни о чем не думать, он перешел в спальню, разделся, надел кальсоны и отправился в ванную.
Эта привычка - спать только в кальсонах - сохранилась у него со времен войны в Панаме.
Умываясь, он взглянул в зеркало. Широкая грудь, завитки темной шерсти у сосков, дорожка шерсти, спускающаяся посреди живота, и татуировка в виде нательного креста.
Этот крест был вытатуирован в Панаме, после одной из ночных пьянок.
Боже, каким я тогда был дураком! - подумал он.
- Хотя, кто знает, быть может, именно этот крест и спас меня.
Тщательно вычистив зубы, он прочистил промежутки шелковинкой.
Будучи теперь сам себе врачом, он бережно заботился о своих зубах.
Кое-что можно послать к чертям, - думал он, - но только не здоровье.
Но почему же ты не прекратишь заливать себя алкоголем?
Почему не остановишь это бесово наважденье? - думал он.
Пройдясь по дому и выключив свет, он несколько минут постоял перед фреской, пытаясь поверить в то, что перед ним - настоящий океан.
Но безуспешно. Доносившиеся с улицы удары, стук и скрежет, вопли, крики и завывания, раздирающие ночную тьму, никак не вписывались в эту картину.
Погасив свет в гостиной, он перешел в спальню.
На кровати тонкой сыпью лежали древесные опилки - он, раздраженно ворча, похлопал по покрывалу рукой, стряхивая их. Надо бы поставить переборку, отгородить спальный угол от мастерской, - подумал он.
- Надо бы то, да надо бы это, - устало размышлял он, - этих проклятых мелочей столько, что до настоящего дела ему никогда не добраться.
На часах было едва только начало одиннадцатого, когда, забив поглубже в уши затычки и погрузившись в безмолвие, он выключил свет и, наслаждаясь тишиной, забрался под простыню.
Что ж, неплохо, - подумал он, - похоже, завтра будет ранний подъем.
Лежа в кровати и мерно, глубоко дыша, он мечтал о сне.
Но тишина не помогала.
Они все равно стояли перед его глазами - люди с блеклыми лицами, непрестанно слоняющиеся вокруг дома и отыскивающие лазейку, чтобы добраться до него.
Он видел их, ходящих или, быть может, сидящих, как псы на задних лапах, с горящим взглядом, обращенным к дому, алчно скрежещущих зубами...
А женщины...
Что, опять о них?..
Выругавшись, он перевернулся на живот, вжался лицом в горячую подушку и замер, тяжело дыша, стараясь расслабиться.
Господи, дай мне дожить до утра, - в его сознании вновь и вновь рождались слова, приходившие каждую ночь, - Господи, ниспошли мне утро!
Вскрикивая во сне, он мял и комкал простыню, хватая ее как безумный, не находя себе покоя...
Ему снилась Вирджиния.
2
Просыпался он всегда одинаково.
Выпростав из-под простыни занемевшую руку, он достал со столика сигареты, закурил и лишь затем сел.