Два квартала в каждом направлении он обшарил метр за метром, каждый дом, каждый проулок.
Но ничего не нашел.
Вернувшись домой около пяти, он выставил на улицу чашку с молоком и кусок гамбургера.
Чтобы хоть как-то оградить это угощение от вампиров, он положил вокруг низанку чеснока.
Позже ему пришло в голову, что пес тоже может быть инфицирован и тогда чеснок отпугнет его.
Впрочем, это было бы малопонятно: если пес заражен, то как он мог днем бегать по улицам?
Разве что количество бацилл в крови у него было еще так мало, что болезнь еще не проявилась.
Но как же ему удалось выжить и не пострадать от ежедневных ночных налетов?
О, Господи, - вдруг сообразил он, - а что, если пес придет вечером к этому мясу - а они убьют его?
Вдруг завтра утром, выйдя на крыльцо, Нэвилль обнаружит там растерзанный собачий труп? Ведь именно он будет виноват в этом.
- Я не вынесу этого.
Я расшибу свою проклятую, никчемную черепушку. Клянусь, разнесу на кусочки!
Его мысли уже в который раз вернулись к вопросу, которым он регулярно терзал себя: а зачем все это?
Да, он еще планировал некоторые эксперименты, но жизнь под домашним арестом оставалась все так же бесплодна и безрадостна.
У него уже было почти все, что он хотел бы или мог бы иметь, - почти все, кроме другого человеческого существа, - жизнь не сулила ему никаких улучшений, ни даже перемен.
В сложившейся обстановке он мог бы жить и жить, ограничиваясь имеющимся.
Сколько лет?
Может, тридцать, может, сорок. Если досрочно не помереть от пьянства.
Представив себе сорок лет такой жизни, он вздрогнул.
Возвращаясь каждый раз к этой мысли, он так и не убил себя.
Правда, он перестал следить за собой, его отношение к себе было более чем невнимательно.
Он ел черт знает как, пил черт знает как, спал и вообще все делал черт знает как.
Но, определенно, его здоровье было еще не на исходе. Пожалуй, своим отношением он срезал лишь какие-то проценты своей жизни.
И пренебрежение здоровьем - это не самоубийство.
Вопрос о самоубийстве как таковой никогда даже не вставал перед ним.
Почему?
Это вряд ли можно было понять или объяснить.
У него не было в этой жизни никаких привязанностей. Он не принял и не приспособился к тому образу жизни, который вынужден был вести.
И все же он продолжал жить. Уже восемь месяцев после того, как эпидемия успешно завершилась, унеся свою последнюю жертву. Девять месяцев после того, как он последний раз разговаривал с человеком. Десять месяцев после смерти Вирджинии.
И вот - без всякого будущего, в безнадежном настоящем, он продолжал барахтаться.
Инстинкт?
Или просто непреодолимая тупость?
Может быть, он слишком впечатлителен, чтобы разрушить себя?
Почему он не сделал этого в самом начале, когда был на самом дне?
Что двигало им, когда он ограждал и обшивал свой дом, устанавливал морозильник, генератор, электрическую печь, бак для воды, строил теплицу, верстак, жег прилегающие дома, собирал пластинки и книги и горы консервированных продуктов. Даже - трудно себе представить - он даже специально подобрал себе подходящую репродукцию на место фальшивой фрески в гостиной.
Жажда жизни - какая могучая, ощутимая сила, направляющая разум, скрывается за этими словами.
Быть может, тем самым природа оберегала его как последнюю искру, уцелевшую в этом смерче ее же собственной агрессии.
Он закрыл глаза.
К чему решать, искать причины.
Ответов нет.
Он выжил - и это был случай, слепая воля рока, плюс его бычье упрямство.
Он был слишком туп, чтобы покончить с собой, и этим все было сказано.
Позже он склеил изрезанную фреску и водрузил ее на место.
Если не подходить слишком близко, разрезы были почти незаметны.
Пытаясь снова вернуться к рассуждениям о бациллах, он понял, что не может сосредоточиться ни на чем, кроме этого бродячего пса.
К полному своему удивлению, он вдруг осознал, что уже в который раз шепчет молитву, в которой просит Господа защитить этого бродячего пса.
Наступил момент, когда потребность веры в Бога стала непреодолимой, ему был необходим наставник и пастырь.
Но, даже бормоча слова молитвы, он чувствовал себя неуютно: он знал, что может стать смешон себе в любую минуту.
Как-то ему все же удалось заглушить в себе голос иконоборца, и, несмотря ни на что, он продолжал молиться.
Потому что он хотел этого пса, потому что нуждался в нем.