- Иди сюда, - сказал Нэвилль, призывно похлопав себя по ляжке, - ну, иди.
Пес удивленно посмотрел на него, снова, поводя своим здоровым ухом.
Что за глаза, - подумал Нэвилль, - что за необъятное море чувств в этих глазах.
Недоверие, страх, надежда, одиночество, - все в этих огромных карих глазах.
Бедный малыш.
- Ну, иди же, малыш, я не обижу тебя, - ласково сказал он.
Нэвилль поднялся - и пес сбежал.
Постояв, глядя вслед убегающему псу, Нэвилль медленно покачал головой.
Дни шли.
Каждый день Нэвилль сидел на крыльце, дожидаясь, пока пес поест, недвижно. И пес уже почти без опаски, уже почти смело приближался к своей тарелке и чашкам, уже с уверенностью, с видом пса, сознающего свою победу над человеком.
И каждый раз Нэвилль беседовал с ним.
- Ты хороший малыш.
Кушай свою еду, кушай.
Ну что, вкусно?
Конечно, вкусно.
Это я кормлю тебя, я твой друг.
Ешь, малыш, все в порядке.
Ты хороший пес, - он бесконечно хвалил, подбадривал и наставлял, стараясь наполнить перепуганное сознание пса своими ласковыми речами.
И всякий раз Нэвилль садился чуть-чуть ближе к мискам, пока не настал день, когда он мог бы протянуть руку и дотронуться до пса, если бы чуть-чуть наклонился.
Но он не сделал этого.
Я не должен рисковать, - сказал он себе.
- Я не могу, не хочу, не должен спугнуть его.
Но как трудно было удержаться.
Он буквально чувствовал зуд, руки его горели желанием дотянуться до пса и погладить его по голове.
Желание любить и ласкать пыталось овладеть его разумом, а этот пес, - о, это был такой пес! - восхитительный до безобразия!
В ходе длительных бесед пес привык к звуку голоса и теперь даже не оглядывался, когда Нэвилль начинал говорить.
Пес теперь появлялся и уходил неторопливо, изредка свидетельствуя свое почтение с другой стороны улицы хриплым кашляющим лаем.
Теперь уже скоро, - сказал себе Нэвилль. - Скоро я смогу погладить его.
Дни шли, становясь неделями, и каждый час означал для Нэвилля сближение с его новым приятелем.
Но вот однажды пес не пришел.
Нэвилль чуть не свихнулся.
Он так привык к этим визитам, что вокруг них теперь строился весь его распорядок. Все было ориентировано на ожидание пса и его кормежку. Исследования были заброшены и все отставлено в сторону в угоду желанию иметь в доме пса.
В тот день он измотал себе все нервы, обыскивая окрестности, громко окликая пса, но, сколько он ни искал, все было бесполезно, и он вернулся домой лишь к ужину и снова не смог есть.
А пес не пришел в тот день ужинать и наутро не пришел завтракать.
И снова Нэвилль провел день в бесполезных попытках отыскать его.
Они добрались до него, - слышал он стучащие в мозгу слова, предвестники паники, - эти грязные ублюдки добрались до него.
И все же он не мог в это поверить.
Не мог позволить, не мог заставить себя поверить.
Вечером третьего дня он был в гараже, когда вдруг услышал снаружи металлический стук чашки.
Он на вдохе рванулся наружу, навстречу дневному свету с воплем:
- Ты вернулся!
Пес нервно отскочил от чашки, с его морды капала вода.
У Нэвилля заколотилось сердце.
Глаза у пса блестели, и дыхание было тяжелым. Темный язык свисал на сторону.
- Нет, - пробормотал Нэвилль срывающимся голосом, - о, нет!
Пес все еще пятился в сторону улицы, и было видно, как дрожат его лапы.
Нэвилль быстро уселся на ступеньку, заняв свое обычное место на крыльце, и тревожно замер.
О, нет, - мучительно соображал он, - о, Боже, нет!
Он сидел, глядя, как пес, конвульсивно подрагивая, жадными глотками лакает воду.
Нет, нет, это неправда!