Почти всегда это было так, поскольку машина была особым предметом его внимания.
Случись так, что она сломается далеко от дома, и он не сможет вернуться до наступления сумерек".
Впрочем, о том, что тогда случится, можно было даже и не размышлять.
Несомненно одно: это был бы конец.
Улицы, пересекающие Комптон-бульвар, были пустынны. Роберт Нэвилль миновал Комптон, затем буровые вышки.
Никого.
Нэвилль знал, где их надо искать.
Подъезжая туда, где горело пламя, - вечный огонь, с горькой усмешкой подумал он, - он натянул противогаз, надел рукавицы и сквозь запотевшие стеклышки вгляделся в плотную завесу дыма, клубами возносящегося над землей.
Здесь когда-то было огромное поле, целиком превращенное затем в угольный раскоп. Это было в июне 1975-го.
Нэвилль остановил машину и выскочил, торопясь поскорее справиться со своей невеселой работой.
Сноровистыми быстрыми рывками он выволок через тыльную дверцу машины первое тело и подтащил его к краю.
Там он поставил тело на ноги и сильно толкнул.
Подскакивая на неровной наклонной плоскости карьера, тело покатилось вниз, пока не остановилось на дне, поверх огромной кучи тлеющих останков.
Тяжело хватая ртом воздух, Роберт Нэвилль поспешил обратно к "виллису".
Несмотря на противогаз, он здесь всегда чувствовал, что задыхается.
Подтащив к краю шахты второе тело, он спихнул и его, швырнул вслед мешок с камнями и, добежав до машины, едва коснувшись сиденья, выжал полный газ.
Отъехав примерно полмили, он сбросил рукавицы, швырнув их назад через сиденье, стянул противогаз и отправил его следом и сделал глубокий вдох, наполняя легкие свежим воздухом.
Достав из бардачка фляжку, он как следует приложился к ней, медленно смакуя крепкое, обжигающее виски.
Затем - сигарета. Закурил, крепко затянулся.
Время от времени наступали периоды, когда ему приходилось ежедневно ездить на шахту в течение нескольких недель, и всякий раз ему становилось дурно.
Где-то там, внизу, лежала и Кэтти.
По дороге в Инглвуд он остановился разжиться водой в бутылях.
В магазине было тихо и пустынно, в ноздри бил запах гниющей пищи.
Торопливо толкая металлическую тележку по запыленным проходам, он шел, с трудом вдыхая густой от смрада воздух, словно процеживая его через зубы.
Бутыли с водой нашлись в подсобке, где за приоткрытой дверью виднелся лестничный пролет, уводящий вверх.
Сгрузив все бутыли на тележку, он поднялся по лестнице.
Там мог оказаться хозяин лавки, с него можно было и начать.
Их оказалось двое.
В гостиной на диване лежала женщина лет тридцати в красном домашнем халате.
Грудь ее мерно вздымалась и опускалась, глаза были закрыты, руки сцеплены на животе.
Колышек - в одной руке, киянка - в другой вдруг стали чудовищно неудобными, руки - словно чужими.
Это всегда было тяжело, когда они были живы, а особенно - женщины.
Он вдруг почувствовал, что то бредовое состояние, желание, вновь оживает в глубине его тела, стремясь овладеть им. Его мускулы окаменели; он пытался заглушить, подавить растекавшееся по телу безумие.
Оно не имело права на существование.
Она не издала ни звука, лишь оборвавшееся дыхание захлебнулось тихим внезапным хрипом на вдохе.
Нэвилль перешел в спальню. Доносившийся из гостиной звук - словно струйка воды из-под крана - преследовал его, настойчиво проникая в сознание.
Но что я еще могу сделать? - вопрошал он, в который раз пытаясь убедить себя, что поступает единственно верным образом.
Стоя в дверях спальни, он уставился на маленькую кроватку у окна, кадык его задвигался, дыхание оборвалось, застряв в гортани, и, влекомый непослушными ногами, он подошел к кроватке и взглянул на нее.
Но почему же они все так похожи на Кэтти? - подумал он, трясущимися руками вытаскивая из колчана колышек.
Подъезжая к Сайэрсу, он решил переключиться и, слегка сбавив скорость, размышлял о том, почему - деревянные колышки, и только они.
Ничто не нарушало ход его мыслей - не считая мерного шума мотора, вокруг царила тишина. Нэвилль неодобрительно нахмурился.
Казалось совершенно неправдоподобным, что этот вопрос пришел ему в голову лишь пять месяцев спустя.
Но тогда логично было бы задать и следующий вопрос: как же ему удавалось попадать в сердце?
Так писал доктор Буш. "Непременно следует поразить сердце".
Однако Нэвилль абсолютно не знал анатомии.
Морщина избороздила лоб Нэвилля, и под ложечкой засосало от осознания того, что он не понимает, что же и зачем он все-таки делает, ежедневно преодолевая себя, подталкивая себя навстречу этому кошмару. Заниматься этим столько времени - и ни разу не спросить себя.
Встряхнув головой, он подумал: нет, все это не так-то просто раскрутить; надо тщательно, кропотливо - скопить все вопросы, требующие ответа, а затем докопаться до истины.
Все должно быть по науке. Всему свой резон.
О, это вы, узнаю вас, - подумал он, - тени старого Фрица.
Так звали его отца.