- Мне пришлось сделать с ней то же самое, что и с остальными.
С моей собственной женой.
- Какое-то клокотанье в горле мешало ему говорить.
- Колышек. - Его голос был ужасен.
- Я вколотил в нее...
А что еще я мог сделать. Я ничего больше не мог.
Я...
Он не мог продолжать.
Его трясло. Он долго стоял так, плотно закрыв глаза...
Потом снова заговорил:
- Это было почти три года назад.
И до сих пор я помню... Это сидит во мне, и я ничего не могу с этим поделать.
Что делать.
Что делать?!
- Боль воспоминаний снова захлестнула его и он обрушил свой кулак на крышку бара.
- Как ты ни старайся, этого не забыть. Никогда не забыть... И не загладить - и не избавиться от этого!
- Он запустил трясущиеся пальцы в свою шевелюру...
- Я знаю, что ты думаешь. Я знаю.
Я не верил. Я сначала не верил тебе.
Мне было тихо и спокойно в своем маленьком и крепком панцире.
А теперь, - он медленно помотал головой, и в его жесте сквозило поражение, - в одно мгновение исчезло все...
Уверенность, покой, безопасность. Все пропало...
- Роберт...
В ее голосе что-то надломилось.
- За что нам это наказание? - спросила она.
- Не знаю, - с горечью сказал он.
- Нет причины. Нет объяснения.
- Он с трудом подбирал слова. - Просто так все устроено... Так все и есть.
Она приблизилась к нему.
И вдруг - он не отстранился и, не колеблясь, привлек ее к себе. И они остались вдвоем - два человека в объятиях друг друга, песчинкой затерянные среди безмерной, бескрайней темноты ночи...
- Роберт, Роберт.
Она гладила его по спине, руки ее были ласковыми и родными, и он крепко обнимал ее, закрыв глаза и уткнувшись в ее теплые, мягкие волосы.
Их губы нашли друг друга и долго не расставались, и она, отчаянно боясь выпустить его, крепко обняла его за шею...
Потом они сидели в темноте, плотно прижавшись друг к другу, словно им теперь принадлежало последнее, ускользающее тепло этого угасающего мира, и они щедро делились им друг с другом.
Он чувствовал ее горячее дыхание, как вздымалась и опадала ее грудь; она спрятала лицо у него на плече, там, куда скрипач прячет свою скрипку, он чувствовал запах ее волос, гладил и ласкал шелковистые пряди, а она все крепче обнимала его.
- Прости меня, Руфь.
- Простить? За что?
- Я был резок с тобой. Не верил, подозревал.
Она промолчала, не выпуская его из объятий.
- Ох, Роберт, - наконец сказала она, - как это несправедливо.
Как несправедливо.
Почему мы еще живы?
Почему не умерли, как все?
Это было бы лучше - умереть вместе со всеми.
- Тсс-с, тс-с, - сказал он, чувствуя, как какое-то новое чувство разливается в нем: и сердце и разум его источали любовь, проникающую во все поры и невидимым сиянием исходящую из него, - все будет хорошо.
Он почувствовал, что она слабо покачала головой.
- Будет. Будет, - сказал он.
- Разве это возможно?
- Будет, - сказал он, хотя чувствовал, что ему самому трудно поверить в это, хотя понимал, что в нем говорит сейчас не разум, а это новое, освобожденное, всепроникающее чувство.
- Нет, - сказала она.