Эти люди в черном не нравились ему, как не нравилась и эта методичная кровавая резня, похожая на инсценировку.
Эти люди, якобы исполнявшие свой долг, больше походили на гангстеров.
В жестах сквозило торжество расправы.
Казавшиеся в свете прожекторов бледными и плоскими, их лица были бесчувственны и жестоки.
Нэвилль вздрогнул, неожиданно вспомнив про Бена Кортмана.
Где он?
Улица хорошо просматривалась, но Кортмана нигде не было видно.
Нэвилль прильнул к глазку, пытаясь проглядеть улицу в оба конца.
Он не хотел, чтобы с Кортманом расправились сейчас как и с прочими, не хотел, чтобы его уничтожили.
Не в состоянии сразу разобраться в себе, он вдруг ощутил глубокую симпатию к вампирам, рожденную явной антипатией к тем, кто их сейчас истреблял. Эта экзекуция была ему не по нутру.
Те семеро вампиров остались лежать на мостовой, скрючившись в лужах собственной крови.
Лучи фонарей забегали по окрестностям, вспарывая и прощупывая ночную тьму.
Нэвилль отстранился, когда мощный слепящий поток света ударил в сторону его дома, - луч двинулся дальше, и Нэвилль снова припал к глазку.
Прожектор поворачивался.
Вдруг - крик.
Нэвилль глянул туда, куда метнулись прожекторы, и оцепенел: прямо на крыше дома напротив он увидел Кортмана.
Тот, распластавшись по черепице, тяжело подтягивал свое тело вверх, к трубе на вершине конька.
Черт возьми, - промелькнуло в мозгу Нэвилля: мгновенно стало ясно, что именно в этой трубе, забираясь в вентиляционный ход, большую часть времени и скрывался Бен Кортман. Эта догадка огорчила и разочаровала его.
Он плотно сжал губы и покачал головой: как же он проворонил?
Но самым болезненным оказалось чувство - и он не мог этому противиться - что Бена Кортмана сейчас прикончат. Прикончат эти жестокие, незваные пришельцы.
Объективно говоря, это ощущение было беспредметно, но тем более бесконтрольно и неотвязно.
Кортман им не принадлежал и не должен был достаться им, равно как и право отправить его в небытие.
Но теперь уже ничего нельзя было сделать.
Тяжело и мучительно было видеть Бена Кортмана, извивающегося в перекрестье лучей прожекторов.
Видно было, как он медленно нащупывает на крыше зацепки.
Лез он медленно, так медленно, словно в его распоряжении еще оставалась целая жизнь.
Скорей же, скорей!
- Нэвилль почувствовал, что беззвучно шевелит губами, подгоняя его, словно повторяя своим телом каждое телодвижение Кортмана.
Время почти остановилось.
Люди в черном действовали молча, без команды.
Нэвилль заметил поднятые вверх стволы, и ночную тьму разорвал беспорядочный ружейный залп.
Нэвилль своим телом почти что ощущал удары пуль и болезненно дергался, видя, как подергивается под ударами пуль тело Кортмана.
Кортман продолжал лезть, и Нэвиллю захотелось в последний раз увидеть его лицо.
Бедный Оливер Харди, - думал он, - пришел тебе конец.
Ты умрешь, последний комик, такой нелепый и смешной, хранитель последних остатков юмора.
Он уже не слышал стрельбы, слившейся в единый грохочущий звук ружейной канонады, не чувствовал слез, бежавших по его щекам, и не мог отвести взгляда от неуклюжего тела своего бывшего приятеля, дюйм за дюймом взбирающегося по ярко освещенной крыше дома напротив.
Вот Кортман уже встал на колени и вцепился в край трубы.
Пули вновь и вновь попадали в него, и его тело слегка дергалось.
Он беззвучно оскалился, взглянув в лицо слепящим прожекторам, и глаза его сверкнули.
Кортман уже стоял рядом с трубой и стал заносить правую ногу - Нэвилль весь напрягся, и кровь отхлынула от его лица - как вдруг застучал крупнокалиберный пулемет.
Длинная очередь в момент нашпиговала тело Кортмана свинцом, и он стоял еще мгновение, его трясло под градом свинца, руки его отпустились, и выражение ненависти и презрения исказило черты его лица.
- Бен, - едва слышно прошептал Нэвилль.
Тело Кортмана сложилось пополам, соскользнуло с конька и покатилось.
Оно скользило и перекатывалось по черепичному скату, пока наконец не рухнуло вниз - и в неожиданно наступившей тишине Нэвилль расслышал глухой удар тела о землю.
Нэвилль, стиснув зубы, смотрел, как к шевелящемуся на земле телу побежали люди с пиками... - он закрыл глаза и сжал кулаки так, что ногти глубоко вонзились в ладони.
Нэвилль отступил от глазка назад, в темноту.
Топот людей в тяжелых башмаках, хозяйничавших на Симаррон, как будто понемногу приближался.
Нэвилль замер посреди комнаты в ожидании момента, когда его позовут - окликнут, потребуют выйти, предложат сдаться.
Весь напрягшись, он ждал.
Я не должен сопротивляться, - снова диктовал он себе, несмотря на то, что ему хотелось защищаться до последнего.