Затем Нэвилль ощутил мощный удар в грудь, отступил и почувствовал, как по телу разлилась жгучая, дергающая боль, - он еще раз выстрелил и, падая на колени, выронил пистолет.
- Ты задел его, - услышал он чей-то крик и упал на пол ничком.
Рука его потянулась к пистолету - но ее переломил жестокий удар ноги в тяжелом ботинке.
В глазах у него помутнело, он подтянул руку к груди и, уставившись в пол, тяжело всхлипнул.
Его грубо схватили под руки и поставили на ноги.
Он уже ничего не видел и не чувствовал, только ждал следующего выстрела.
Вирджи, - думал он, - Вирджи, теперь я иду к тебе. Теперь уже скоро.
Боль в груди стучала так, словно туда с высоты капал расплавленный свинец.
Его тащили к выходу - он слышал, как скребут, волочась по полу, носки его ботинок, - и ждал смерти.
Я хочу умереть здесь, в своем доме, - мелькнула мысль.
Он слабо попробовал сопротивляться, но его волокли дальше.
Боль в груди стала зубастой, как стая акул.
- Нет, - застонал он, когда его выволакивали на крыльцо, - нет!..
Боль пронзила грудную клетку и вырвалась вверх, проникая в мозг, страшным ударом поражая остатки его сознания.
Мир завертелся, перемешиваясь с темнотой.
- Вирджи, - глухо прошептал он...
И люди в черном выволокли на улицу его безжизненное тело - в ночь, в мир, который ему больше не принадлежал.
Этот мир принадлежал им.
21
Неуловимый звук: шепот или шорох.
Роберт Нэвилль слабо кашлянул и поморщился: грудь наполнилась болью.
Из глубины его тела вырвался булькающий стон, и голова чуть покачнулась на плоской больничной подушке.
Звук стал громче - смесь разнородных приглушенных шумов.
Медленно возвращалось ощущение рук, лежащих вдоль туловища.
Жжение в груди - огонь.
Они забыли погасить огонь. В его груди. Все горело. Маленькие горячие угольки прожигали плоть и выкатывались наружу...
И снова слабый, агонизирующий стон разомкнул его пересохшие голубоватые губы.
Веки дрогнули, и он раскрыл глаза.
Его взору предстал грубый серый потолок - нештукатуренная бетонная плита перекрытия.
Около минуты, не мигая, он глядел прямо перед собой. Боль в груди пульсировала, то прибывая, то убывая, словно прибой перекатывал гальку по его обнаженным нервам.
Все его сознание концентрировалось только на этом: выдержать эту боль, сдержать ее в себе, не дать ей победить.
Расслабься он хоть на мгновение - и она вырвется, вберет весь его разум, охватит все его тело, и теперь, очнувшись, он не должен был этого допустить. Теперь он должен был сопротивляться.
Несколько минут он был сосредоточен на этой борьбе с болью, он буквально перестал видеть и оглох, пытаясь локализовать в себе эту жестокую кинжальную пульсацию.
Наконец сознание стало понемногу возвращаться к нему. Мозги работали медленно, как плохо отлаженный механизм, остановившийся и теперь понемногу набирающий обороты, неуверенно, толчками, словно перескакивая с одного режима на другой.
Где я? - была его первая мысль.
И снова - чудовищная боль.
Он покосился вниз, стараясь разглядеть свою грудь.
То, что он увидел, была широкая повязка с огромным влажным растекающимся пятном красного цвета в середине, которое толчками пульсировало, вздымаясь и опадая.
Он закрыл глаза и сглотнул.
Я ранен, - пронеслось в его мозгу. - Как следует, тяжело ранен.
В горле и во рту было сухо, словно он наглотался песчаной пыли.
Где я? Кто, что? Зачем?..
Наконец он вспомнил: люди в темном штурмовали его дом.
И теперь... - он догадался, где он теперь. Даже не оглядываясь по сторонам. Но он все-таки повернул голову - тяжело, медленно, болезненно, и увидел маленькую палату и зарешеченные окна.
Он долго разглядывал эти окна, лицо его было напряжено, губы плотно сжаты.
Оттуда, из-за окон, с улицы доносился этот слабый звук, означавший, по всей видимости, суету и возню, а также некоторое замешательство.
Он расслабился, и голова его заняла прежнее положение, так что снова пришлось разглядывать потолок.
Очень трудно было разобраться в этой ситуации и понять, что происходит, слишком все было неправдоподобно.
Трудно было поверить, что все это - не бред и не ночной кошмар.
Три года одиночества, в заточении, в собственном доме, а теперь - это.