Они вынуждены будут сделать это.
Эта толпа простояла там всю ночь. Они ждут.
Они боятся тебя, Роберт. Ненавидят.
Они требуют твоей смерти.
Она выпрямилась и, расстегнув блузку, что-то вытащила из-под кружевного корсета и вложила в ладонь Нэвиллю.
Это был крошечный пакетик.
- Это все, что я могу, - прошептала она, - так тебе будет легче."
Ведь я же предупреждала тебя.
Я же говорила тебе: уходи... - ее голос звучал надломленно, - ведь это тебе одному не под силу, их слишком много...
- Да, я знаю, - слова его перемешивались с клокотанием.
Она стояла над его койкой, и на мгновение выражение ее лица стало естественнее, в нем вдруг ожили боль и сочувствие.
Все это поза, - подумал он, - ее официозность, ее выдержка.
Все поза, начиная с того, как она вошла. Она просто боится быть самой собой.
И это можно понять.
Руфь склонилась над ним и прикоснулась холодными губами к его, сухим и горячим.
- Скоро ты будешь с нею, - торопливо шепнула она, выпрямилась, и губы ее словно плотно сомкнулись, возвращая на лицо маску отчуждения.
Она поправила и застегнула блузку, снова взглянула на него и движением глаз указала на зажатый в его руке пакетик.
- Прими это. Не откладывай, у тебя мало времени, - прошептала она и быстро отвернулась.
Он слушал, как удалялись ее шага.
Затем хлопнула дверь. Затем в замке повернулся ключ.
Он закрыл глаза и почувствовал, как из-под опущенных век пробиваются горячие, сухие слезы.
Прощай, Руфь.
Прощайте, все и все.
Он набрал в легкие побольше воздуха и, помогая себе руками, попытался сесть.
В груди взорвалась боль, сталкивая его разум в бездонную пропасть коллапса, но он собрал все свои силы и удержался на краю.
Он заскрипел зубами и встал.
Ноги не слушались, ходили ходуном, он едва не упал, но поймал равновесие и сделал шаг к окну... Еще один...
Вцепившись руками в оконную раму, он глядел вниз.
Улица была полна народа.
Было раннее утро, еще не отступили ночные сумерки, и люди копошились внизу серой массой, издавая звук, похожий на гудение, словно скопище насекомых.
Вцепившись бескровными пальцами в решетку, он лихорадочно вглядывался в них, пытаясь разглядеть их лица.
И вдруг кто-то заметил его.
Мгновенный ропот прокатился по толпе, раздалось несколько криков, и все стихло.
Наступила тишина, словно толпу накрыли плотным одеялом.
Они стояли и все, как один, смотрели на него, обратив к нему свои бледные лица.
А он глядел на них.
И вдруг он понял: это же я не в норме, а не они.
Норма - это понятие большинства. Стандарт. Это решает большинство, а не одиночка, кто бы он ни был.
Это внезапное откровение соединилось в нем с тем, что он видел: их лица, искаженные страхом, ужасом, ненавистью, - и он ощутил, как они боятся его, как он ужасен. Он - чудовищный выродок.
Для них он куда опаснее той инфекции, жить с которой они уже приспособились.
Он был монстром, которого до сих пор никто не мог поймать, никто не мог увидеть.
Доказательством его существования были лишь окровавленные трупы их близких и возлюбленных - он ощутил и понял, кем он был для них, и глядел на них без ненависти.
Он сжал в пальцах пакетик с пилюлями.
Хватит жестокости. Хватит насилия. Пусть его смерть не станет еще одним кровавым спектаклем.
Роберт Нэвилль глядел на новых людей, владевших этим новым миром, и знал, что ему нет среди них места.
Он знал, что, как и вампиры, он стал анафемой, ночным кошмаром. Он нес людям ужас и страх, и его следовало уничтожить.
И все происходящее представилось ему повторением прошлого, только вывернутым наизнанку. Он вдруг увидел происходящее с той кристальной ясностью, которая все расставляет по своим местам, и ощущение понимания восхитило его, заставив на мгновение забыть о боли.
Хриплый кашель вперемешку с кровью напомнил ему о действительности.
Он прислонился к стене и стал поспешно заглатывать пилюли, торопясь, пока сознание вновь не оставило его.
Круг замкнулся, - думал он, ощущая, как вечный сон вкрадывается в его тело.