Он повиновался ей и лег на спину, положив руки под голову.
Она приподнялась немного, облокотилась и, положив голову на согнутую руку, молча, в слабом полусвете, разглядывала его тело, такое белое, крепкое, мускулистое, с высокой и широкой грудной клеткой, с стройными ребрами, с узким тазом и с мощными выпуклыми ляжками.
Темный загар лица и верхней половины шеи резкой чертой отделялся от белизны плеч и груди.
Гладышев на секунду зажмурился.
Ему казалось, что он ощущает на себе, на лице, на всем теле этот напряженно-пристальный взгляд, который как бы касался его кожи и щекотал ее, подобно паутинному прикосновению гребенки, которую сначала потрешь о сукно, – ощущение тонкой невесомой живой материи.
Он открыл глаза и увидел совсем близко от себя большие, темные, жуткие глаза женщины, которая ему показалась теперь совсем незнакомой.
– Что ты смотришь, Женя? – спросил он тихо. – О чем ты думаешь?
– Миленький мой мальчик!..
Ведь правда: тебя Колей звать?
– Да
– Не сердись на меня, исполни, пожалуйста, один мой каприз: закрой опять глаза... нет, совсем, крепче, крепче...
Я хочу прибавить огонь и поглядеть на тебя хорошенько. Ну вот, так... Если бы ты знал, как ты красив теперь... сейчас вот... сию секунду.
Потом ты загрубеешь, и от тебя станет пахнуть козлом, а теперь от тебя пахнет медом и молоком... и немного каким-то диким цветком.
Да закрой же, закрой глаза!
Она прибавила свет, вернулась на свое место и села в своей любимой позе – по-турецки.
Оба молчали.
Слышно было, как далеко, за несколько комнат, тренькало разбитое фортепиано, несся чей-то вибрирующий смех, а с другой стороны – песенка и быстрый веселый разговор.
Слов не было слышно.
Извозчик громыхал где-то по отдаленной улице...
«И вот я его сейчас заражу, как и всех других, – думала Женька, скользя глубоким взглядом по его стройным ногам, красивому торсу будущего атлета и по закинутым назад рукам, на которых, выше сгиба локтя, выпукло, твердо напряглись мышцы. – Отчего же мне так жаль его?
Или оттого, что он хорошенький?
Нет.
Я давно уже не знаю этих чувств.
Или оттого, что он – мальчик?
Ведь еще год тому назад с небольшим я совала ему в карман яблоки, когда он уходил от меня ночью.
Зачем я тогда не сказала ему того, что могу и смею сказать теперь?
Или все равно он не поверил бы мне?
Рассердился бы?
Пошел бы к другой?
Ведь рано или поздно каждого мужчину ждет эта очередь... А то, что он покупал меня за деньги, – разве это простительно?
Или он поступал так, как и все они, сослепу?..»
– Коля! – сказала она тихо, – открой глаза.
Он повиновался, открыл глаза, повернулся к ней, обвил рукой ее шею, притянул немного к себе и хотел поцеловать в вырез рубашки – в грудь.
Она опять нежно, но повелительно отстранила его.
– Нет, подожди, подожди, – выслушай меня... еще минутку.
Скажи мне, мальчик, зачем ты к нам сюда ходишь, – к женщинам?
Коля тихо и хрипло рассмеялся.
– Какая ты глупая!
Ну зачем же все ходят?
Разве я тоже не мужчина?
Ведь, кажется, я в таком возрасте, когда у каждого мужчины созревает... ну, известная потребность... в женщине...
Ведь не заниматься же мне всякой гадостью!
– Потребность?
Только потребность?
Значит, вот так же, как в той посуде, которая стоит у меня под кроватью?
– Нет, отчего же? – ласково смеясь, возразил Коля.Ты мне очень нравилась... с самого первого раза. Если хочешь, я даже... немножко влюблен в тебя... по крайней мере ни с кем с другими я не оставался.
– Ну, хорошо!
А тогда, в первый раз, неужели потребность?
– Нет, пожалуй, что и не потребность, но как-то смутно хотелось женщины... Товарищи уговорили... Многие уже раньше меня ходили сюда... Вот и я...
– А что, тебе не стыдно было в первый раз?