Коля смутился: весь этот допрос был ему неприятен, тягостен.
Он чувствовал, что это не пустой, праздный, постельный разговор, так хорошо ему знакомый из его небольшого опыта, а что-то другое, более важное.
– Положим... не то что стыдно...ну, а все-таки же было неловко.
Я тогда выпил для храбрости.
Женя опять легла на бок, оперлась локтем и опять сверху поглядывала на него близко и пристально.
– А скажи, душенька, – спросила она еле слышно, так, что кадет с трудом разбирал ее слова, – скажи еще одно: а то, что ты платил деньги, эти поганые два рубля, – понимаешь? – платил за любовь, за то, чтобы я тебя ласкала, целовала, отдавала бы тебе свое тело, – за это платить тебе не стыдно было? никогда?
– Ах, боже мой!
Какие странные вопросы задаешь ты сегодня!
Но ведь все же платят деньги!
Не я, так другой заплатил бы, – не все ли тебе равно?
– А ты любил кого-нибудь, Коля?
Признайся!
Ну хоть не по-настоящему, а так... в душе... Ухаживал?
Подносил цветочки какие-нибудь... под ручку прогуливался при луне?
Было ведь?
– Ну да, – сказал Коля солидным басом. – Мало ли какие глупости бывают в молодости!
Понятное дело...
– Какая-нибудь двоюродная сестренка? барышня воспитанная? институтка? гимназисточка?.. Ведь было?
– Ну да, конечно, – у всякого это бывало.
– Ведь ты бы ее не тронул?.. Пощадил бы?
Ну, если бы она тебе сказала: возьми меня, но только дай мне два рубля, – что бы ты сказал ей?
– Не понимаю я тебя, Женька! – рассердился вдруг Гладышев. – Что ты ломаешься!
Какую-то комедию разыгрываешь!
Ей-богу, я сейчас оденусь и уйду.
– Подожди, подожди, Коля!
Еще, еще один, последний, самый-самый последний вопрос.
– Ну тебя! – недовольно буркнул Коля.
– А ты никогда не мой себе представить... ну, представь сейчас хоть на секунду... что твоя семья вдруг обеднела, разорилась...
Тебе пришлось бы зарабатывать хлеб перепиской или там, скажем, столярным или кузнечным делом, а твоя сестра свихнулась бы, как и все мы... да, да, твоя, твоя родная сестра... соблазнил бы ее какой-нибудь болван, и пошла бы она гулять... по рукам... что бы ты сказал тогда?
– Чушь!.. Этого быть не может!.. – резко оборвал ее Коля. – Ну, однако, довольно, – я ухожу!
– Уходи, сделай милость!
У меня там, у зеркала, в коробочке от шоколада, лежат десять рублей, – возьми их себе.
Мне все равно не нужно.
Купи на них маме пудреницу черепаховую в золотой оправе, а если у тебя есть маленькая сестра, купи ей хорошую куклу.
Скажи: на память от одной умершей девки.
Ступай, мальчишка!
Коля, нахмурившись, злой, одним толчком ловко сбитого тела соскочил с кровати, почти не касаясь ее.
Теперь он стоял на коврике у постели голый, стройный, прекрасный – во всем великолепии своего цветущего юношеского тела.
– Коля! – позвала его тихо, настойчиво и ласково Женька. – Колечка!
Он обернулся на ее зов и коротко, отрывисто вдохнул в себя воздух, точно ахнул: он никогда еще в жизни не встречал нигде, даже на картинах, такого прекрасного выражения нежности, скорби и женственного молчаливого упрека, какое сейчас он видел в глазах Женьки, наполненных слезами.
Он присел на край кровати и порывисто обнял ее вокруг обнаженных смуглых рук.
– Не будем же ссориться, Женечка, – сказал он нежно.
И она обвилась вокруг него, положила руки на шею, а голову прижала к его груди.
Так они помолчали несколько секунд.
– Коля, – спросила Женя вдруг глухо, – а ты никогда не боялся заразиться?
Коля вздрогнул.
Какой-то холодный, омерзительный ужас шевельнулся и прополз у него в душе.
Он ответил не сразу.
– Конечно, это было бы страшно... страшно... спаси бог!
Да ведь я только к тебе одной хожу, только к тебе!