– Ах ты, глупыш, глупыш!
Ну, не сердись – возьму я твои деньги.
Только смотри: сегодня же вечером пожалеешь, плакать будешь.
Ну не сердись, не сердись, ангел, давай помиримся.
Протяни мне руку, как я тебе.
– Идем, Керковиус, – сказал Гладышев. – До свидания, Тамара!
Тамара опустила деньги, по привычке всех проституток, в чулок и пошла проводить мальчиков.
Еще в то время, когда они проходили коридором, Гладышева поразила странная, молчаливая, напряженная суета в зале, топот ног и какие-то заглушенные, вполголоса, быстрые разговоры.
Около того места, где они только что сидели под каргиной, собрались все обитатели дома Анны Марковны и несколько посторонних людей.
Они стояли тесной кучкой, наклонившись вниз.
Коля с любопытством подошел и, протиснувшись немного, заглянул между головами: на полу, боком, как-то неестественно скорчившись, лежал Ванька-Встанька.
Лицо у него было синее, почти черное.
Он не двигался и лежал странно маленький, съежившись, с согнутыми ногами.
Одна рука была у него поджата под грудь, а другая откинута назад.
– Что с ним? – спросил испуганно Гладышев.
Ему ответила Нюрка, заговорив быстрым, прерывающимся шепотом:
– Ванька-Встанька только что пришел сюда... Отдал Маньке конфеты, а потом стал нам загадывать армянские загадки... «Синего цвета, висит в гостиной и свистит...» Мы никак не могли угадать, а он говорит: «Селедка»... Вдруг засмеялся, закашлялся и начал валиться на бок, а потом хлоп на землю и не движется... Послали за полицией... Господи, вот страсть-то какая!.. Ужасно я боюсь упокойников!..
– Подожди! – остановил ее Гладышев. – Надо пощупать лоб: может быть, еще жив...
Он сунулся было вперед, но пальцы Симеона, точно железные клещи, схватили его выше локтя и оттащили назад.
– Нечего, нечего разглядывать, – сурово приказал Симеон, – идите-ка, панычи, вон отсюда!
Не место вам здесь: придет полиция, позовет вас в свидетели, – тогда вас из военной гимназии – киш, к чертовой матери!
Идите-ка подобру-поздорову!
Он проводил их до передней, сунул им в руки шинели и прибавил еще более строго:
– Ну, теперь – гэть бегом!.. Живо!
Чтобы духу вашего не было!
А другой раз придете, так и вовсе не пустю.
Тоже – умницы!
Дали старому псу на водку, – вот и околел.
– Ну, ты не больно-то! – ершом налетел на него Гладышев.
– Что не больно?.. – закричал вдруг бешено Симеон, и его черные безбровые и безресницые глаза сделались такими страшными, что кадеты отшатнулись. – Я тебя так съезжу по сусалам, что ты папу-маму говорить разучишься!
Ноги из заду выдерну. Ну, мигом!
А то козырну по шее!
Мальчики спустились с лестницы.
В это время наверх поднимались двое мужчин в суконных картузах набекрень, в пиджаках нараспашку, один в синей, другой в красной рубахах навыпуск под расстегнутыми пиджаками – очевидно, товарищи Симеона по профессии.
– Что, – весело крикнул один из них снизу, обращаясь к Симеону, – каюк Ваньке-Встаньке?
– Да, должно быть, амба, – ответил Симеон. – Надо пока что, хлопцы, выбросить его на улицу, а то пойдут духи цепляться.
Черт с ним, пускай думают, что напился пьян и подох на дороге.
– А ты его... не того?.. не пришил?
– Ну вот глупости!
Было бы за что.
Безвредный был человек.
Совсем ягненок.
Так, должно быть, пора ему своя пришла.
– И нашел же место, где помереть!
Хуже-то не мог придумать? – сказал тот, что был в красной рубахе.
– Это уж верно! – подтвердил другой. – Жил смешно и умер грешно.
Ну, идем, что ли, товарищ!
Кадеты бежали, что есть мочи.
Теперь в темноте фигура скорчившегося на полу Ваньки-Встаньки с его синим лицом представлялась им такой страшной, какими кажутся покойники в ранней молодости, да если о них еще вспоминать ночью, в темноте.
IV