За нею была очередь Зои, потом Маньки Беленькой, затем Тамары и Нюрки, у которой Клименко нашел гоноррею и велел отправить ее в больницу.
Доктор производил осмотр с удивительной быстротой.
Вот уже около двадцати лет как ему приходилось каждую неделю по субботам осматривать таким образом несколько сотен девушек, и у него выработалась та привычная техническая ловкость и быстрота, спокойная небрежность в движениях, которая бывает часто у цирковых артистов, у карточных шулеров, у носильщиков и упаковщиков мебели и у других профессионалов.
И производил он свои манипуляции с таким же спокойствием, с каким гуртовщик или ветеринар осматривают в день несколько сотен голов скота, с тем хладнокровием, какое не изменило ему дважды во время обязательного присутствия при смертной казни.
Думал ли он когда-нибудь о том, что перед ним живые люди, или о том, что он является последним и самым главным звеном той страшной цепи, которая называется узаконенной проституцией?..
Нет!
Если и испытывал, то, должно быть, в самом начале своей карьеры.
Теперь перед ним были только голые животы, голые спины и открытые рты.
Ни одного экземпляра из этого ежесубботнего безликого стада он не узнал бы впоследствии на улице.
Главное, надо было как можно скорее окончить осмотр в одном заведении, чтобы перейти в другое, третье, десятое, двадцатое...
– Сусанна Райцына! – выкрикнул, наконец, доктор,
Никто не подходил к столу.
Все обитательницы дома переглянулись и зашептались.
– Женька... Где Женька?..
Но ее не было среди девушек.
Тогда Тамара, только что отпущенная доктором, выдвинулась немного вперед и сказала:
– Ее нет.
Она не успела еще приготовиться.
Извините, господин доктор. Я сейчас пойду позову ее.
Она побежала в коридор и долго не возвращалась.
Следом за нею пошла сначала Эмма Эдуардовна, потом Зося, несколько девушек и даже сама Анна Марковна.
– Пфуй!
Что за безобразие!.. – говорила в коридоре величественная Эмма Эдуардовна, делая негодующее лицо. – И вечно эта Женька!.. Постоянно эта Женька!.. Кажется, мое терпение уже лопнуло...
Но Женьки нигде не было – ни в ее комнате, ни в Тамариной.
Заглянули в другие каморки, во все закоулки... Но и там ее не оказалось.
– Надо поглядеть в ватере... Может быть, она там? – догадалась Зоя.
Но это учреждение было заперто изнутри на задвижку.
Эмма Эдуардовна постучалась в дверь кулаком.
– Женя, да выходите же вы!
Что это за глупости?!
И, возвысив голос, крикнула нетерпеливо и с угрозой:
– Слышишь, ты, свинья?.. Сейчас же иди – доктор ждет.
Не было никакого ответа.
Все переглянулись со страхом в глазах, с одной и той же мыслью в уме.
Эмма Эдуардовна потрясла дверь за медную ручку, но дверь не поддалась.
– Сходите за Симеоном! – распорядилась Анна Марковна.
Позвали Симеона... Он пришел, по обыкновению, заспанный и хмурый.
По растерянным лицам девушек и экономок он уже видел, что случилось какое-то недоразумение, в котором требуется его профессиональная жестокость и сила.
Когда ему объяснили в чем дело, он молча взялся своими длинными обезьяньими руками за дверную ручку, уперся в стену ногами и рванул.
Ручка осталась у него в руках, а сам он, отшатнувшись назад, едва не упал спиной на пол.
– А-а, черт! – глухо заворчал он. – Дайте мне столовый ножик.
Сквозь щель двери столовым ножом он прощупал внутреннюю задвижку, обстругал немного лезвием края щели и расширил ее так, что мог просунуть, наконец, туда кончик ножа, и стал понемногу отскребать назад задвижку. Все следили за его руками, не двигаясь, почти не дыша.
Слышался только скрип металла о металл.
Наконец Симеон распахнул дверь.
Женька висела посреди ватерклозета на шнурке от корсета, прикрепленном к ламповому крюку.
Тело ее, уже неподвижное после недолгой агонии, медленно раскачивалось в воздухе и описывало вокруг своей вертикальной оси едва заметные обороты влево и вправо.
Лицо ее было сине-багрово, и кончик языка высовывался между прикушенных и обнаженных зубов.
Снятая лампа валялась здесь же на полу.
Кто-то истерически завизжал, и все девушки, как испуганное стадо, толпясь и толкая друг друга в узком коридоре, голося и давясь истерическими рыданиями, кинулись бежать.
На крики пришел доктор... Именно, пришел, а не прибежал.