Я постараюсь, чтобы он не являлся сюда.
Я принимаю ваше предложение.
– И прекрасно! – сказала Эмма Эдуардовна, вставая. – Теперь заключим наш договор одним хорошим, сладким по целуем.
И она опять обняла и принялась взасос целовать Тамару которая со своими опущенными глазами и наивным нежным лицом казалась теперь совсем девочкой.
Но, освободившись наконец, от хозяйки, она спросила по-русски:
– Вы видите, Эмма Эдуардовна, что я во всем согласна с вами, но за это прошу вас исполнить одну мою просьбу.
Она вам ничего не будет стоить.
Именно, надеюсь, вы позволите мне и другим девицам проводить покойную Женю на кладбище.
Эмма Эдуардовна сморщилась.
– О, если хотите, милая Тамара, я ничего не имею против вашей прихоти.
Только для чего?
Мертвому человеку это не поможет и не сделает его живым.
Выйдет только одна лишь сентиментальность... Но хорошо!
Только ведь вы сами знаете, что по вашему закону самоубийц не хоронят или, – я не знаю наверное, – кажется, бросают в какую-то грязную яму за кладбищем.
– Нет, уж позвольте мне сделать самой, как я хочу.
Пусть это будет моя прихоть, но уступите ее мне, милая, дорогая, прелестная Эмма Эдуардовна!
Зато я обещаю вам, что это будет последняя моя прихоть.
После этого я буду как умный и послушный солдат в распоряжении талантливого генерала.
– Is'gut![21 - Ну хорошо! (нем.)] – сдалась со вздохом Эмма Эдуардовна. – Я вам, дитя мое, ни в чем не могу отказать.
Дайте я пожму вашу руку.
Будем вместе трудиться и работать для общего блага.
И, отворив дверь, она крикнула через залу в переднюю
«Симеон!»
Когда же Симеон появился в комнате, она приказала ему веско и торжественно:
– Принесите нам сюда полбутылки шампанского, только настоящего – Rederer demi sec и похолоднее.
Ступай живо! – приказала она швейцару, вытаращившему на нее глаза. – Мы выпьем с вами, Тамара, за новое дело, за наше прекрасное и блестящее будущее.
Говорят, что мертвецы приносят счастье.
Если в этом суеверии есть какое-нибудь основание, то в эту субботу оно сказалось как нельзя яснее: наплыв посетителей был необычайный даже и для субботнего времени.
Правда, девицы, проходя коридором мимо бывшей Женькиной комнаты, учащали шаги, боязливо косились туда краем глаза, а иные даже крестились.
Но к глубокой ночи страх смерти как-то улегся, обтерпелся.
Все комнаты были заняты, а в зале не переставая заливался новый скрипач – молодой, развязный, бритый человек, которого где-то отыскал и привел с собой бельмистый тапер.
Назначение Тамары в экономки было принято с холодным недоумением, с молчаливой сухостью.
Но, выждав время, Тамара успела шепнуть Маньке Беленькой:
– Послушай, Маня!
Ты скажи им всем, чтобы они не обращали внимания на то, что меня выбрали экономкой.
Это так нужно.
А они пусть делают что хотят, только бы не подводили меня.
Я им по-прежнему – друг и заступница... А дальше видно будет.
VII
На другой день, в воскресенье, у Тамары было множество хлопот.
Ею овладела твердая и непреклонная мысль похоронить покойного друга наперекор всем обстоятельствам так, как хоронят самых близких людей – по-христиански, со всем печальным торжеством чина погребения мирских человек.
Она принадлежала к числу тех странных натур, которые под внешним ленивым спокойствием, небрежной молчаливостью и эгоистичной замкнутостью таят в себе необычайную энергию, всегда точно дремлющую в полглаза, берегущую себя от напрасного расходования, но готовую в один момент оживиться и устремиться вперед, не считаясь с препятствиями.
В двенадцать часов она на извозчике спустилась вниз, в старый город, проехала в узенькую улицу, выходящую на ярмарочную площадь, и остановилась около довольно грязной чайной, велев извозчику подождать.
В чайной она справилась у рыжего, остриженного в скобку, с масленым пробором на голове мальчика, не приходил ли сюда Сенька Вокзал?
Услужающий мальчишка, судя по его изысканной и галантной готовности, давно уже знавший Тамару, ответил, что «никак нет-с; оне – Семен Игнатич – еще не были и, должно быть, не скоро еще будут, потому как оне вчера в „Трансвале“ изволили кутить, играли на бильярде до шести часов утра, и что теперь оне, по всем вероятиям, дома, в номерах „Перепутье“, и что ежели барышня прикажут, то к ним можно сей минуту спорхнуть».
Тамара попросила бумаги и карандаш и тут же написала несколько слов.
Затем отдала половому записку вместе с полтинником на чай и уехала.
Следующий визит был к артистке Ровинской, жившей, как еще раньше знала Тамара, в самой аристократической гостинице города – «Европе», где она занимала несколько номеров подряд.
Добиться свидания с певицей было не очень-то легко: швейцар внизу сказал, что Елены Викторовны, кажется, нет дома, а личная горничная, вышедшая на стук Тамары, объявила, что у барыни болит голова и что она никого не принимает.
Пришлось опять Тамаре написать на клочке бумаги;