«Я к Вам являюсь от той, которая однажды в доме, неназываемом громко, плакала, стоя перед Вами на коленях, после того, как Вы спели романс Даргомыжского.
Тогда Вы так чудесно приласкали ее.
Помните?
Не бойтесь, – ей теперь не нужна ничья помощь: она вчера умерла.
Но Вы можете сделать, в ее память одно очень серьезное дело, которое Вас почти совсем не затруднит.
Я же – именно та особа, которая позволила сказать несколько горьких истин бывшей с Вами тогда баронессе Т., в чем до сих пор раскаиваюсь и извиняюсь».
– Передайте! – приказала она горничной.
Та вернулась через две минуты:
– Барыня просит вас.
Очень извиняются, что им нездоровится и что оне примут вас не совсем одетые.
Она проводила Тамару, открыла перед нею дверь и тихо затворила ее.
Великая артистка лежала на огромной тахте, покрытой прекрасным текинским ковром и множеством шелковых подушечек и цилиндрических мягких ковровых валиков.
Ноги ее были укутаны серебристым нежным мехом.
Пальцы рук, по обыкновению, были украшены множеством колец с изумрудами, притягивавшими глаза своей глубокой и нежной зеленью.
У артистки был сегодня один из ее нехороших, черных дней.
Вчера утром вышли какие-то нелады с дирекцией, а вечером публика приняла ее не так восторженно, как бы ей хотелось, или, может быть, это ей просто показалось, а сегодня в газетах дурак рецензент, который столько же понимал в искусстве, сколько корова в астрономии, расхвалил в большой заметке ее соперницу Титанову.
И вот Елена Викторовна уверила себя в том, что у нее болит голова, что в висках у нее нервный тик, а сердце нет-нет и вдруг точно упадет куда-то.
– Здравствуйте, моя дорогая! – сказала она немножко в нос, слабым, бледным голосом, с расстановкой, как говорят на сцене героини, умирающие от любви и от чахотки. – Присядьте здесь... Я рада вас видеть... Только не сердитесь, – я почти умираю от мигрени и от моего несчастного сердца.
Извините, что говорю с трудом.
Кажется, я перепела и утомила голос...
Ровинская, конечно, вспомнила и безумную эскападу[22 - Выходку (от франц. Escapade)] того вечера и оригинальное, незабываемое лицо Тамары, но теперь, в дурном настроении, при скучном прозаическом свете осеннего дня, это приключение показалось ей ненужной бравадой, чем-то искусственным, придуманным и колюче-постыдным.
Но она была одинаково искренней как в тот странный, кошмарный вечер, когда она властью таланта повергла к своим ногам гордую Женьку, так и теперь, когда вспомнила об этом с усталостью, ленью и артистическим пренебрежением.
Она, как и многие отличные артисты, всегда играла роль, всегда была не самой собой и всегда смотрела на свои слова, движения, поступки, как бы глядя на самое себя издали, глазами и чувствами зрителей.
Она томно подняла с подушки свою узкую, худую, прекрасную руку и приложила ее ко лбу, и таинственные, глубокие изумруды зашевелились, как живые, и засверкали теплым, глубоким блеском.
– Я сейчас прочитала в вашей записке, что эта бедная... простите, имя у меня исчезло из головы...
– Женя.
– Да-да, благодарю вас!
Я теперь вспомнила.
Она умерла?
От чего же?
– Она повесилась... вчера утром, во время докторского осмотра...
Глаза артистки, такие вялые, точно выцветшие, вдруг раскрылись и чудом ожили и стали блестящими и зелеными, точно ее изумруды, и в них отразилось любопытство, страх и брезгливость.
– О, боже мой!
Такая милая, такая своеобразная, красивая, такая пылкая1.. Ах, несчастная, несчастная!.. И причиной этому было?..
– Вы знаете... болезнь.
Она говорила вам.
– Да, да... Помню, помню... Но повеситься!.. Какой ужас!.. Ведь я советовала ей тогда лечиться.
Теперь медицина делает чудеса.
Я сама знаю нескольких людей, которые совсем... ну, совсем излечились.
Это знают все в обществе и принимают их... Ах, бедняжка, бедняжка!..
– Вот я и пришла к вам, Елена Викторовна.
Я бы не посмела вас беспокоить, но я как в лесу, и мне не к кому обратиться.
Вы тогда были так добры, так трогательно внимательны, так нежны к нам... Мне нужен только ваш совет и, может быть, немножко ваше влияние, ваша протекция...
– Ах, пожалуйста, голубушка!.. Что могу, я все... Ах, моя бедная голова!
И потом это ужасное известие...
Скажите же, чем я могу помочь вам?
– Признаться, я и сама еще не знаю, – ответила Тамара. – Видите ли, ее отвезли в анатомический театр... Но пока составили протокол, пока дорога, да там еще прошло время для приема, – вообще, я думаю, что ее не успели еще вскрыть... Мне бы хотелось, если только это возможно, чтобы ее не трогали.
Сегодня – воскресенье, может быть, отложат до завтра, а покамест можно что-нибудь сделать для нее...
– Не умею вам сказать, милая... Подождите!.. Нет ли у меня кого-нибудь знакомого из профессоров, из медицинского мира?.. Подождите, – я потом посмотрю в своих записных книжках.
Может быть, удастся что-нибудь сделать.