– Кроме того, – продолжала Тамара, – я хочу ее похоронить... На свой счет... Я к ней была при ее жизни привязана всем сердцем.
– Я с удовольствием помогу вам в этом материально...
– Нет, нет!.. Тысячи раз благодарю вас!.. Я все сделаю сама.
Я бы не постеснялась прибегнуть к вашему доброму сердцу, но это... вы поймете меня... это нечто вроде обета, который дает человек самому себе и памяти друга.
Главное затруднение в том, – как бы нам похоронить ее по христианскому обряду.
Она была, кажется, неверующая или совсем плохо веровала.
И я тоже разве только случайно иногда перекрещу лоб.
Но я не хочу, чтобы ее зарывали, точно собаку, где-то за оградой кладбища, молча, без слов, без пения... Я не знаю, разрешат ли ее похоронить как следует – певчими, с попами?
Потому-то я прошу у вас помощи советом.
Или, может, вы направите меня куда-нибудь?..
Теперь артистка мало-помалу заинтересовалась и уже забывала о своей усталости, и о мигрени, и о чахоточной героине, умирающей в четвертом акте.
Ей уже рисовалась роль заступницы, прекрасная фигура гения, милостивого к падшей женщине.
Это оригинально, экстравагантно и в то же время так театрально-трогательно!
Ровинская, подобно многим своим собратьям, не пропускала ни одного дня, и если бы возможно было, то не пропускала бы даже ни одного часа без того, чтобы не выделяться из толпы, не заставлять о себе говорить: сегодня она участвовала в лжепатриотической манифестации, а завтра читала с эстрады в пользу ссыльных революционеров возбуждающие стихи, полные пламени и мести.
Она любила продавать цветы на гуляньях, в манежах и торговать шампанским на больших балах.
Она заранее придумывала острые словечки, которые на другой же день подхватывались всем городом.
Она хотела, чтобы повсюду и всегда толпа глядела бы только на нее, повторяла ее имя, любила ее египетские зеленые глаза, хищный и чувственный рот, ее изумруды на худых и нервных руках.
– Я не могу сейчас всего сообразить как следует, – сказала она, помолчав. – Но если человек чего-нибудь сильно хочет, он достигнет, а я хочу всей душой исполнить ваше желание.
Постойте, постойте!.. Кажется, мне приходит в голову великолепная мысль... Ведь тогда, в тот вечер, если не ошибаюсь, с нами были, кроме меня и баронессы...
– Я их не знаю... Один из них вышел из кабинета позднее вас всех.
Он поцеловал мою руку и сказал, что если он когда-нибудь понадобится, то всегда к моим услугам, и дал мне свою карточку, но просил ее никому не показывать из посторонних...
А потом все это как-то прошло и забылось.
Я как-то никогда не удосужилась справиться, кто был этот человек, а вчера искала карточку и не могла найти...
– Позвольте, позвольте!.. Я вспомнила! – оживилась вдруг артистка. – Ага, – воскликнула она, быстро поднимаясь с тахты, – это был Рязанов... Да, да, да... Присяжный поверенный Эраст Андреевич Рязанов.
Сейчас мы все Устроим.
Чудесная мысль!
Она повернулась к маленькому столику, на котором стоял телефонный аппарат, и позволила;
– Барышня, пожалуйста, тринадцать восемьдесят пять... Благодарю вас... Алло!.. Попросите Эраста Андреевича к телефону... Артистка Ровинская... Благодарю вас... Алло!.. Это вы, Эраст Андреевич?
Хорошо, хорошо, но теперь дело не в ручках.
Свободны ли вы?.. Бросьте глупости!.. Дело серьезное.
Не можете ли вы ко мне приехать на четверть часа?.. Нет, нет.. Да.. Только как доброго и умного человека.
Вы клевещете на себя.. Ну прекрасно!.. Я не особенно одета, но у меня оправдание – страшная головная боль...
Нет, – дама, девушка.. Сами увидите, приезжайте скорее... Спасибо!
До свидания!
– Он сейчас приедет, – сказала Ровинская, вешая трубку. – Он милый и ужасно умный человек.
Ему возможно все, даже почти невозможное для человека... А покамест... простите – ваше имя?
Тамара замялась, но потом сама улыбнулась над собой:
– Да не стоит вам беспокоиться, Елена Викторовна.
Mon nom de geurre[23 - Мой псевдоним (франц.)] Тамара, а так – Анастасия Николаевна.
Все равно, – зовите хоть Тамарой... Я больше привыкла...
– Тамара!.. Это так красиво!.. Так вот, mademoiselle Тамара, может быть, вы не откажетесь со мной позавтракать?
Может быть, и Рязанов с нами...
– Некогда, простите.
– Это очень жаль!.. Надеюсь, в другой раз когда-нибудь... А может быть, вы курите? – и она подвинула к ней золотой портсигар, украшенный громадной буквой Е из тех же обожаемых ею изумрудов.
Очень скоро приехал Рязанов.
Тамара, не разглядевшая его как следует в тот вечер, была поражена его наружностью.
Высокого роста, почти атлетического сложения, с широким, как у Бетховена, лбом, опутанным небрежно-художественно черными с проседью волосами, с большим мясистым ртом страстного оратора, с ясными, выразительными, умными, насмешливыми глазами, он имел такую наружность, которая среди тысяч бросается в глаза – наружность покорителя душ и победителя сердец, глубоко-честолюбивого, еще не пресыщенного жизнью, еще пламенного в любви и никогда не отступающего перед красивым безрассудством...
«Если бы меня судьба не изломала так жестоко, – подумала Тамара, с удовольствием следя за его движениями, – то вот человек, которому я бросила бы свою жизнь шутя, с наслаждением, с улыбкой, как бросают возлюбленному сорванную розу...»
Рязанов поцеловал руку Ровинской, потом с непринужденной простотой поздоровался с Тамарой и сказал:
– Мы знакомы еще с того шального вечера, когда вы поразили нас всех знанием французского языка и когда вы говорили.